Книга Невеста из Холмов, страница 110 – Янка Лось

— Нас? Кого еще ты имеешь в виду?

— Брендон… – она, кажется, впервые назвала его по имени, не пытаясь сбиться на другое, похожее, – я запуталась. Но одно знаю точно. Томас Лермонт, погребенный в холме, забрал и спрятал книгу. Ту, которую Брадан писал на своих табличках. Там, в хижине, пока жил у нас. Ее можно найти, я примерно знаю, как. Вдруг он написал, где оставил мой Кристалл. Что он делал перед тем, как погибнуть?

— Почему мне кажется, что ты бежишь от моих вопросов? – теперь он обнял ее обеими руками, и Эшлин показалось, что она сидит у костра. Она даже чихнула.

— Потому что ты слишком много думаешь. Идем.

Она потянула его за собой, и он пошел. Просто так. Не спрашивая ничего больше. Может быть, тоже хотел от чего-то сбежать.

Подножие зеленого холма окружала широкая стена из белого кварца. Посреди, если подойти совсем близко, выделялся чуть более серый прямоугольник. Камень с полтора человеческих роста, испещренный рисунками. Спирали, полосы, круги сходились в неведомый узор. Отодвинуть эту махину не смог бы и десяток лошадей. Наверное, Томас Лермонт очень не хотел, чтобы студенты его беспокоили.

Лишь перед ним Эшлин наконец остановилась. Брендон хмуро вглядывался в куски кварца.

— Я там был десяток раз. И не видел ничего, кроме старой могилы.

— Этот Лермонт все так запутанно пишет! Когда хочешь, чтобы твои слова поняли и запомнили, надо говорить просто. И повторять. Книги путают ум, это точно.

— Библиотечная воительница, – чуть улыбнулся Брендон, а потом удивленно присвистнул.

Эшлин, стараясь не разворачивать печать из черной ткани – как отдал Горт, – приложила ее каменную основу к кругу с точно таким же узором. По камню прошла рябь, будто по воде, и взгляду открылась едва различимая щель.

— Скажи мне, что все будет хорошо, – прошептала Эшлин, надеясь, что Брендон ее не услышит. И тут же почувствовала, как ее обнимают двумя руками, а губы у самого уха повторяют: «Хорошо».

Брендон потянулся из-за ее плеча и толкнул каменную плиту.

В открывшемся каменном коридоре, уходящем вглубь, было темно, только у входа виднелась ниша, в которой стояла глиняная лампа с длинным носиком и завитушкой-ручкой. Она напоминала длинную лодку, только без весел. Брендон поднял ее и легко зажег – в ней сохранилось масло. Освещала лампа слабо, а дымила сильно. В узком каменном коридоре, где до потолка можно было легко достать рукой, этот удушливый чад казался невыносимым. Но не идти же на ощупь!

Эшлин до этого не оказывалась настолько глубоко в скале. Только во сне. Но там у нее не перехватывало дыхание и не казалось, что вся громадная вершина холма давит ей на грудь и вот-вот обрушится, похоронив маленькую ши под обломками. Даже просто сил идти вперед стало меньше, будто бы перед этим она пробежала пару миль. Только дыхание Брендона и ламповый дым убеждали ее, что потолок еще не упал, она правда жива, а не самой себе кажется в этой душной полутьме.

Удивительно, но когда коридор вдруг повел вверх, стало светлее. Будто там, впереди, были настоящие окна, впускающие свет в сердце холма.

Так оно и было. Еще около двух десятков шагов – и они вошли в пещеру, что явно была сделала человеческими руками. Слишком ровные своды, да и отверстия, сквозь которые проходил свет, – полукруглые, одинаковые, затянутые слюдой, что пропускала свет, но не давала дождю портить последнее пристанище великого барда. Гробница не отличалась пышностью усыпальницы Дойлов, здесь были лишь камни и несколько рисунков на стенах. Один из них, сильно поблекший, изображал дуб с огромной раскидистой кроной. На другом распускались синие и красные цветы. А третий был, возможно, портретом самого Лермонта – длинноволосый человек в плаще и с лютней задумался над тем, какую песню спеть следующей, да так и застыл на сотни лет. В глубине пещеры располагался большой плоский камень, на котором были выбиты слова.