Книга Лагерь, который убивает, страница 90 – Валерий Шарапов

— Вернуться за вами, а?

Знаменский, бледный, скрипнул зубами:

— Нет! Веру — домой, шваль — куда хочешь… — и, потеряв терпение, гаркнул: — Ходу, твою мать.

Дошло до дурака. Он рванул с места, вскоре красные фонари пропали из виду. Знаменский, зажимая рану, побрел обратно за ворота.

…Паша слышал и выстрелы, и шарканье в коридоре, так что уже ждал. Поддерживая, он повел раненого обратно в процедурную, разрезал свитер, набухший от крови, принялся за обработку раны. Спросил лишь:

— Кто там?

Знаменский, кривясь от боли, все-таки усмехнулся:

— Техничка-то твоя того, тоже с секретом.

Паша удивился:

— С этой-то что не так?

— Не так то, что это Валентина.

Серебровский уверенно возразил:

— Быть этого не может. Я лично ее оформлял, взяли обычную бабу из местных, пьющую. Да и не похожа.

— Что ты мне-то толкуешь, похожа — не похожа. Она актриса… и не твое дело! Это она.

Паша, продолжая работу, согласился:

— Пусть. Что с ней?

— И это не твое дело. Вопрос решается.

Доставая шприц и подготавливая к стерилизации, Паша констатировал, как бы решая самую насущную на сегодня проблему:

— Во, теперь еще и без технички. Всем работы прибавится. Так. И где же та дурочка-то? Я зову, зову…

Знаменский не успел уточнить, о ком речь. Дверь приоткрылась, просунулось заплаканное лицо Светки.

— Павел Ионыч, я тут! Я не виновата. Меня заперли…

— Кто? — машинально спросил Паша.

— Гладкова.

Он пробормотал:

— А, эта… да, может.

Знаменскому болтовня надоела, он вырвал у него руку, из кобуры — «ТТ»:

— Вон, малолетняя… — И прибавил несколько эпитетов.

Повязка сползла, кровь полилась, Светка, посинев, ахнула, сползла по стене.

— Тихо, тихо, — Серебровский отнял у него оружие, отложил, принялся заново. — Приходько, вы пока ни к чему. Хотя…

Он не успел договорить, Светку выдуло из процедурки дурным ветром.

Знаменский шипел и ругался, Паша накладывал повязку, приговаривая, точно читая лекцию:

— Раненой конечностью не рекомендуется делать такие резкие движения.

Знаменский перебил:

— Ты думай, как выкручиваться. Выстрелы. Сейчас понаедут.

— Я думаю, думаю, — утешил Паша, протер ему кожу на плече, сделал укол.

Знаменский дернулся:

— Что это?

— Против столбняка. И для общего спокойствия и тишины. Вот так, — он глянул на часы, — минут через пять все будет хорошо.

Относительно недалеко от перекрестка, где дорога на «Летчик-испытатель» соединялась с основной, под звездами и посреди спокойствия тосковал Анчутка. При этом сидел на пне, курил и глазел на небо. Цукеру на пне места не было, сидеть на земле было противно, поэтому Рома только тосковал, курил и пытался разъяснить один вопрос. Даже этическую проблему, которая его, человека начитанного и развитого, крайне интересовала — как минимум потому, что ему уже за нее намяли бока.

— Я, понимаете ли вы меня, все-таки не до конца уразумел линию партии.

Анчутка, отвлекшись от отелловских мук, протянул:

— Че-го?

Цукер разъяснил:

— Я к тому, Канунников, что вот вы мне устроили воспитание — а за ше? Ше с того, что один порядочный человек возьмет продукты на реализацию у другого аналогичного, и притом за вполне малую долю.

— Это ты к тому, что Витька для тебя ворованные продукты толкал. Сам понимаешь, не дело это — красть. И торговать ворованным — тоже. Посадят!