Книга CoverUP, страница 96 – Евгения Райнеш

— Давно ничего себе не делала и поэтому первое, что увидела, сказала: «Давай!». Это было года два назад. А этим летом последней каплей было, когда я гламурная такая иду, и слышу вслед «О, смотри, что по ней ползёт вниз». Прихожу домой смотрю на себя в зеркало и понимаю: всем довольна, всем хороша, вот только этот паук разрушает меня. И знаешь, когда мне его перекрывали, было такое чувство…. Ну, это только бабы поймут…. Когда задержка, а тут — оп! — и всё нормально!

На ближайшей остановке девушки выпорхнули из автобуса, Ларик так и не успел рассмотреть их лица. А, может, и не захотел.

Отца в последний раз он видел на похоронах матери. Он так и не подошел к Ларику, все время сторонился, не смотрел, словно все время проводил невидимую, но ощутимую границу между ними. Смотреть можно, пройти нельзя. Такая получалась между ними стеклянная, но непробиваемая стена. От этого боль от потери мамы становилась ещё невыносимей.

Люди шептались тогда за их спинами, Ларик это чувствовал. Не знал, осуждали ли они отца. Но обрывками доносились окончания шепотков: «узнал, что сын не его…», «… бросил», «ребенок-то тут при чем?»…. Наверное, осуждали. А его, Ларика, жалели. Только от этого парню было совершенно не легче. Он вспоминал, глядя в окно на не очень стремительно проносящиеся мимо автобуса деревья, какой вид тогда был у отца. Такой, словно он был в своем праве не подойти к Ларику в самый тяжелый момент жизни. Ни успокоить, ни сказать слово поддержки, ни просто положить руку на плечо. «Как такое вообще возможно?», — шептал кто-то невидимый, из заполненного скорбной толпой пространства. Отец много пил на похоронах, молча, не пьянея, только наливаясь тяжестью потери и сожаления. Тосты не говорил, вслух покойную не поминал. На вопросительные взгляды во время поминального застолья отводил глаза. Налился до краев каким-то личным, отдельным от всех присутствующих горем, встал и ушел. Как он жил до этого момента и как после — Ларик не знал. Ехал в неизвестность, в дальнее село. Откуда все его детство приходили деньги. Алименты? Неофициальные, наверное. Мама бы никогда судиться не стала. Скорее всего, присылал по доброй воле, сколько мог.

Ларик вздохнул, и одновременно с его вздохом автобус, пронзительно взвизгнув тормозами, остановился на широкой для разворота площадке перед обшарпанным сельским магазином. Конечная, к бабке не ходи. Все маршруты рейсовых деревенских автобусов заканчиваются на таких пыльных, широких площадках перед сельскими магазинами. Оказалось, что Ларик остался один к концу рейса. Он вышел на пронзительное знойное солнце, спросив водителя, когда тот приедет сюда в последний рейс. У Ларика в запасе было несколько часов. Автобус, освободившись от него, радостно зафырчал и газанул вниз с горы. Он остался один на пустынной улице.

Пошел по единственно возможной улице вниз, в бумажку не смотрел, адрес у него намертво закрепился в голове. Столько раз он смотрел на этот конверт — единственное письмо, которое отец прислал маме за все годы. Само письмо пропало, но конверт остался.

Ведомый старым, потрепанным конвертом Ларик вышел к небольшому, обвитому плющом домику. Отец всегда был крепким хозяином, по крайней мере, так по мере взросления долетали до Ларика сведения о покинувшем его родителе.