Книга Этот мир не для нежных, страница 3 – Евгения Райнеш

Да только не иначе, как сам чёрт под ноги корягу подсунул, через неё Сыть и перецепился, ногами в раскисшей земле заскользил, не удержался, рухнул. Корчился в грязи, пытаясь встать, а сердце тоска сразу чёрная вместе с тенью в плаще накрыла: всё пропало. Хотя почему ему нереальный ужас отшиб и разум, и чувства в тот момент, тоже непонятно было. Мало ли кто по лесу ходит? И почему это только в страшных предчувствиях извивался он в судорогах и кричал тоскливо этому ... в плаще:

— Мы случайно, случайно... Я клянусь...

Чёрный наклонился над ним так низко, что Сыть слышал его дыхание, а вот лица так и не мог разглядеть. А тот, что белый свет ему перекрыл тенью, видел как раз очень хорошо. И не только то, что бросалось в глаза, но словно прямо по книге в душе читал:

— Фискал? И многих ты уже ... того? Ради светлой мечты? А что у тебя за мечта, а, говори? Чистый кабинет в райфинотеле, бумажки там перебирать? А на выходные в тайную баньку, доносительством нажитую, с разбитными девицами, да приятелями, такими же стукачами, заваливаться?

Голос крутил душу, хриплый, словно простуженный:

— Так паспорт же из колхоза просто так не отдадут, — Сыть зарыдал в голос, размазывая грязь по лицу. — Клянусь, не со зла я. Мне бы только паспорт забрать, а там — никогда больше... Рукой своей, вот те крест.

Но не успел перекреститься. Из черноты капюшона проявилась уродливая шишковатая голова то ли зверя, то ли люда, но с бычьими рогами. Глаза — угли чёрные, все нутро до печёнок выжигают. Сыть, икнув глубоко, даже рыдать перестал, когда понял, что не человек над ним наклонился. Сверкнуло металлическим блеском, вторая волна паники — уже не предчувствия, а непоправимости — вместе с резкой, доселе не испытываемой болью от плеча и до кончиков пальцев в правой руке, накрыла Сытя. «Откуда алебарда?», — пронеслось в голове, затем он услышал дикий животный крик, перекрывший все прочие звуки, увидел свою правую руку, совершенно отдельно перебирающую пальцами воду в грязной луже, и, наверное, потерял сознание.

— Это за ложь, — произнёс дьявол в черном плаще, взмахнул холодной сталью второй раз. — Это за клятвопреступление.

Лежащее без сознания тело дёрнулось в механических конвульсиях, как-то очень просто отлетела от него и вторая рука. Уже в ужасающей тишине опять раздалось простуженное:

— А это, чтобы не ходил, куда не надо, — и сверкнул сталью ещё раз.

И ещё раз.

Наклонившись над жутким месивом из грязи и крови, он зловеще, уже садистски ласково произнёс:

— Я верну тебе то, что отнял сегодня. Через пятьдесят лет. А пока... Свободы хотел?

Хлопнул в ладоши, и белый кречет с серыми брызгами на крыльях пронзительным глубоким стоном метнулся в тяжёлое небо. Травы даже не примял. А кровь? Так как будто и не было никакой крови. Словно спелые ягоды кто-то под дождём каблуком раздавил. В землю сок ушел, а что не ушло — ливнем смыло.

— Это что ж они с дорогой до Пихтовки устроили тут? — Алексеич с трудом удерживал баранку. — Совсем забросили.

Несмотря на довольно сухую осень, сразу за деревней Кирсановкой, только они съехали с более-менее приличного шоссе в сторону, черный джип категорически заюлил. Словно пересёк невидимую, но довольно ощутимую границу цивилизации. Дорога, которая от райцентра до Кирсановки была приятна и ненавязчива, вдруг размылась, расквасилась, растряслась по ухабам. По разбитым плитам, поросшим в щелях уже не только былинками, но и целым кустиками, ехать оказалось невозможно. Служебный джип скатился с бетонки вниз на накатанную колею, которая за годы своего существования опустилась ниже на десятки сантиметров. Тряска если и уменьшилась, то совершенно незаметно, хотя чисто теоретически должна была. Плюс к этому лес, неумолимо наступающий на забытую дорогу, теперь царапался тугими прутьями, противно и угрожающе скрипел по стеклу и металлу автомобиля ветками, шипел о машину сбиваемыми листьями.