Книга Этот мир не для нежных, страница 186 – Евгения Райнеш

Чего-то не хватало. В какой момент появилось это странное чувство, когда Лив стало непонятно чего не хватать? Внезапно душа начинала ныть, отдаваясь обрывками сожалений о чём-то несбыточном в ноге и шраме на ладони. Лив даже не понимала, чего ей собственно хочется. Наваливалась чистая, прозрачная, звенящая тоска, подступали слезы и странная слабость, когда хотелось завалиться на кровать, отвернувшись от мира к стенке и ничего и никого не видеть. Словно Оливия Матвеева становилась слезливой истеричкой, а не правильной девушкой, умеющей держать удар. Тем более что и удара-то никакого не было, жизнь катилась по продуманной заранее колее так же, как и много лет подряд до настоящего момента.

Лив походила из угла в угол, стараясь успокоить опять бешено расколотившееся по несбыточному сердце. Она подошла к балконному окну. Сквозь плотный тюль и уже не белёсую, а вполне себе непроницаемую темноту, девушка почувствовала что-то странное. С лоджии тянуло непривычным.

Лив метнулась в коридор, на ходу накидывая командировочную курточку, дёрнула шпингалет и вывалилась на лоджию, промёрзшую ещё с утра. Сначала она не поверила своим глазам и даже протерла их кулаками на несколько раз, затем ахнула.

Лоджия была оплетена свежей зеленью. Словно маленький сад из самых смелых снов вдруг появился не иначе, как по мановению волшебной палочки, на её лоджии, где из всех щелей должно тянуть морозом, а стёкла непременно тут же были обязаны запотеть. Но ничего этого не было, а только режущая среди белоснежия наступившей зимы зелень, и пахла она свежим садом, немного влажным, словно только что наступило утро, и роса ещё не сошла с этих сочных, разлапистых листьев и изгибающихся в великолепные завитки стеблей. Набухли страстью бутоны, вот-вот готовые распуститься в невиданные, великолепные цветы.

— Боже мой, – вздохнула Лив, всё ещё не веря в реальность происходящего. Она на бессознательном автомате сунула руку в карман и нащупала картонный квадратик. Вытащила на белый свет карту, которая оказалась в кармане её командировочной куртки. И лежала там, скрытая от банды Фарса, всё это время.

— Этот мир не для нежных, – засмеялась она, помахав в наполненной летней свежестью воздухе картой. Последний ход остался за ней. Лив не помнила, когда успела взять со стола это право на ответ. Может, в самый первый раз, во время игры, а, может, когда Миня, угрожающе двинулся на неё снова. Но это было уже не важно.

Благо, что всё имеет обратную сторону, и обратная сторона ненависти – это всё-таки навесть. «Вестить, ведать, знать», – так бы сказал, наверное, Савва. Сфера выгнулась, урча словно кошка. И тут Лив увидела, что на одной из гибких, закрученных, как лианы, веток примостился насупившийся воробей.

— Ах, Савва, Савва, – засмеялась девушка и протянула ему карту Любовника. – Только попробуй ещё раз назвать меня Оливкой...

«Самая трагичная фигура во всей этой древней истории — тот, чьё истинное имя я не могу и не хочу произносить вслух. Просто потому, что истинное значение этого имени навсегда осталось там, где погиб изначальный свет, и сколько ни произноси теперь, оно просто ноль, пустое место, набор звуков — и ничего более. Потеряв себя, он придумывает новые и новые смыслы, потому что без смыслов его существование не имеет никакого значения. Золотой дракон, самое прекрасное существо, подаренное Солнечными Богами, так и не смог явить всё своё великолепие. Смысл скукожился, как ёж, крылья — уродливые отростки, жалкое существование — сожаление не познавшего полёт. Он и сам не знает, как это должно было быть, но знает, что — должно было, но не случилось. Это и есть тот самый смысл, который все потеряли. Фарсом нарёк он сам себя, и нет в нём сейчас иного значения, и если спросите меня, могу ли найти ответ на этот главный вопрос, отвечу одно: я очень стараюсь».