Онлайн книга «Кэп и две принцессы»
|
Рене с чувством неземного блаженства опустилась на деревянную потрескавшуюся скамейку, подвинула ближе тазик для отходов. Ёшка взяла шланг, густой конденсат окутал грибы, удаляя вредные для человеческого организма бактерии. Она подумала о свежей воде, что текла из крана на торе… — Ах, да, — вспомнила Ёшка, откладывая шланг. — Ты спрашивала, что сейчас говорят о мультяшке… Последняя модная теория в узких кругах — больцмановский мозг. Рене удивилась. Теория эта была популярна ещё в прошлом веке, потом про неё забыли. Больцмановский мозг представляли, как гипотетический объект, самопроизвольно собравшийся во Вселенной и способный осознавать своё существование. Вероятность такого события по некоторым оценкам даже превышает вероятность появления обычного человеческого мозга в ходе эволюции. — А ты что думаешь? — спросила она Ёшку. — Как, наверное, единственный человек в мире, который общался с аномалией под кодовым названием «Дведик» и почти вышел с ней на диалог? — Мне ближе версия о заблудившемся ребёнке и матери, которая его ищет, — сказала Ёшка. — Но ближе, это не значит — правильнее. Я основываюсь на чисто своих ощущениях, а то, что «мультяшка» пыталась передать хоть и таким диким для нас способом, чувствовалось, как потеря, вина, обрыв связи с будущим, перечёркивающий прошедшее. В переводе на наши коды как раз и получается: заблудившийся ребёнок. Хотя если говорить о диалоге, не думаю, что это моя большая удача. Я почти провалила миссию и почти потеряла Арину. В конце концов образ безутешной матери, ищущей своё яйцо, подсказали на Лься, а поместить утекающий импульс в оболочку придумала ты. Кстати, как тебе это пришло в голову? Честно сказать, я думаю, что твоя идея — гениальна. Серьёзно. — Честно сказать, — улыбнулась Рене, — в тот момент во мне включился чистый инстинкт медика. Мне нужно было спасти пациента, и больше ни о чём гениальном я не думала. Зародыш почти погиб в яйце, а геном, который вплёлся в наши ДНК, казался настолько полон бесполезных сил, что мог своей энергией зарядить на жизнь целый инкубатор таких яиц. И без зрения Кена я никогда бы не смогла увидеть его свечения, а значит, не додумалась до этого. А потом уже когда я на центрифуге выделила эссенцию из объединённой тройной сыворотки, меня как громом ударило: какого чёрта я творю?! Вот представь: стою я вся такая, в хирургическом комбезе уже кровью вся заляпанная, держу в перчатках шприц — то ли с геномом ребёнка неизвестной формы жизни, то ли со смертельно опасным вирусом, выделенном из носителей, то бишь меня, Кена и Кима… И вот стою я, громом поражённая, а в голове только одна мысль бьётся: бросить нафиг этот шприц, и бежать куда глаза глядят. Пока не поздно. — И что же тебя остановило? — Не поверишь, — улыбнулась Рене, но так не сказала. Повернула разговор совсем в другую сторону. — Всё, что с нами произошло, — полоса стечений обстоятельств, которая вырулила в конце концов к благополучному результату. — Я ещё хотела тебя спросить об этом… — Ты хочешь спросить, что чувствуешь, побывав в чужой голове? — засмеялась Рене. — Это то, чем люди, узнав о нашей «запутанности», интересуются больше всего. Ты знаешь, на самом деле, это совсем не похоже на то, как читаешь книгу или смотришь фильм. Большинство символов и эмоций непонятны, их нить тянется издалека: детство там бессознательное, случайные запахи или звуки, запечатлевшие подсознание младенца или даже эмбриона в какой-то важный момент. Как попасть в чужой город: карта есть, но что из себя представляют улицы ты не узнаешь, пока не пройдёшь их… |