Книга Рыжий демон осенних потерь, страница 170 – Евгения Райнеш

Она сказала это так спокойно, как само собой разумеющееся. Будто отвечала на вопрос о стирке штор: «Нет, лучше к Новому году».

— Вот черт, – сказала я. – Как же ты осмелилась выйти замуж, если знала?

— Дети за родителей не в ответе, – отрезала Ника. – А тем более внуки и правнуки. Насколько я понимаю, Ефим Ефимович отца и в глаза-то никогда не видел.

Ноябрь пришел с ветром: стоило мне выйти на крыльцо, тут же хлестануло в лицо горстью мелких льдинок и сорвало капюшон. Пожалела, что не надела на голову что-то теплее, но до сего дня осень была такая мягкая, что я, честно говоря, совсем забыла, что в мире существуют шапки. После нескольких минут борьбы с ветром за капюшон, я позорно отступила, подставив голову под колючую взвесь. Только бы добежать до машины, и уже бог с ней, с прической…

Мартын оказался прав: машину я оставила довольно далеко от дома. Так спешила напиться, что не стала заморачиваться. У ласточки меня ждал сюрприз: заметенный и даже успевший несколько обледенеть Кит Кондратьев.

— У тебя автоответчик, – сказал он.

— Я пила, – буркнула, чтобы не задавал больше вопросов. – На несколько дней ушла в запой. А, может, была больна, кто его знает? Отключила телефон. Возможно, я заразная, и к детям меня подпускать сейчас нельзя. Даже к самым отпетым хулиганам. Я уволена?

— Нет, – Кондратьев покачал головой.

Со смешной шерстяной шапочки полетели хлопья снега. Будто Кит был собакой, отряхивающейся после купания.

— Ты в отпуске без содержания, потому что с содержанием отгуляла в августе. Я написал за тебя заявление.

— Очень мило с твоей стороны, – сказала я таким голосом, что сразу стало ясно – вообще не мило.

Мне не хотелось сейчас ни видеть Кита, ни говорить с ним, ни чтобы он лез в мои дела. Наверное, потому что мир изменился, а Кондратьев остался прежним. Кит, которого я знала всю жизнь, и самый близкий, кроме Ники, человек, стал вдруг далеким и чужим. Тем, с кем я не хочу разговаривать.

И даже в дом не пригласила, словно там теперь повсюду наследила эта моя проклятая новая жизнь. Между нами пролегла пропасть, так, кажется, изъясняются в подобных случаях, если хочется чего-то поторжественнее.

— Ты можешь ничего не говорить, – вдруг сказал Кит. – Потом расскажешь. Когда время придет. Все тогда обсудим, ладно?

Не то чтобы он умел читать мысли, наверное, все это безобразие очень красноречиво промелькнуло в моих глазах. Иногда я бесхитростна как фокстерьер, у которого задуманная пакость отражается сразу на морде, как по пунктам расписанная.

— У тебя три недели еще, – продолжал заботиться Кондратьев. – Я на месяц написал заявление, понял, что раньше не расхлебаешься. Деньги, я знаю, у тебя есть. Поезжай куда-нибудь в теплые страны.

— Есть, – согласилась я.

— Ну вот, – казалось, что Кит обрадовался. Решил, что так просто взял и уговорил. С первого захода.

— Деньги есть, времени нет, – разочаровала я его.

— Алька, – он попытался взять мои ладони в свои.

На мне были перчатки из тонкой кожи, а голые пальцы Кондратьева за время ожидание посинели. Я улыбнулась про себя: дружеским жестом иногда выглядит желание погреться чужим теплом. Хотя человек сам не ведает об истинной причине тех или иных, вроде как, и искренних своих действий. Все в этом мире не то, чем кажется на первый взгляд.