Онлайн книга «Метла»
|
Сын покачал головой: — Это началось, когда ты начал над ней работать. Сомнений нет. Плач я слышу. И ты слышишь. Не будь эгоистом. Знаешь же, что будет потом, если мы не остановим это. Вернее, не знаешь, чем это может обернуться. Мастер Савой, отвернув от сына куклу, продолжил что-то поправлять на её лице, уже совсем ушёл в работу, словно уплывая из реальности: — Всё под контролем... Данила подошёл к нему и осторожно взял за руки: — Нет, папа. Если ты начал, то режешь до тех пор, пока работа «убегать» не начинает. До тех пор, пока в ней душа не появится. Ты же не хочешь, чтобы всё повторилось, да? Мастер Савой вздрогнул. Он опять словно наяву ощутил высокую мокрую траву, больно бьющую по ногам даже сквозь ткань штанов, тёмное, грозящее упасть небо, живой, туго спелёнатый кулёк в руках, который так страшно уронить в этом тяжёлом неуклюжем ритме бега. И ещё один страх: что-то ужасное настолько, что не имеет названия, найдёт, догонит, настигнет, а потом... Он тогда был гораздо моложе, чем сейчас, на целых тридцать лет, а Данила тогда вообще оттягивал руки тугим тёплым кульком, который в любой момент мог заорать, обнаруживая себя. Мастер Савой ни за что на свете не хотел, чтобы это повторилось, но с не меньшей силой его тянуло закончить работу. Он схватил стамеску и замахал инструментом у Данилы перед носом, словно предъявляя ему неопровержимые доказательства своей правоты: — Прошу тебя… Не могу я бросить ремесло. Это как дышать, понимаешь? Я просто не буду её заканчивать. Но ещё немножко, ладно? Мастер отложил стамеску и опять взял незаконченную фигурку, поставил её на ладонь и принялся рассматривать с невероятной любовью, прищурившись. — Ты только посмотри, какая она... Ладушка... 2 Лайма вертелась на запретной площадке около заброшенных каруселей. Она была совершенно одна, и это усугубляло её преступный проступок, ибо означало двойное нарушение правил: не подходить к каруселям и не играть на этой площадке одной. Ситуация будоражила в девочке одновременно два противоположных желания: подойти совсем близко и убежать, как можно дальше. Плюс к этим двум раздирающим её страстям, примешивалась третья: злость на Антона, который сам же назначил здесь встречу, и сам же опаздывал. Поэтому, когда Лайма заметила его фигурку, со всех ног несущуюся к ней с другой стороны улицы, то обиженно поджала губы. Так делала её мама, когда обижалась на кого-нибудь. Она выдержала паузу, пока мальчик шумно втягивал в себя воздух, пытаясь отдышаться, и проворчала: — Ну, и где ты ходишь? Антон обрадовался: — Ага, страшно тебе здесь без меня? — Вот ещё, — опять поджала губы Лайма. — Просто у меня времени мало. Принёс? Показывай быстрее... — Вот, — Антон достал из-за пазухи старую, ещё черно-белую групповую фотографию. Дети склонили над ней головы. — Вот она. Марта. Смотри, — он показал на фото девочку с косичками. Старая школьная фотография, уже немного пожелтевшая, смотрела на детей незнакомыми лицами их ровесниками, которые уже давно выросли. Лайма с трудом узнала свою маму в девочке, которая сидела рядом с Мартой в первом ряду, послушно сложив руки на коленях и немного хитро поглядывающую в объектив камеры. На секунду у Лаймы в голове пронеслась странная мысль, что она вполне могла бы подружиться с этой девочкой, которая притворялась паинькой, но чёртики в глазах выдавали её истинный нрав. А странной эта мысль была потому, что с мамой, когда она была девочкой, подружиться было невозможно. |