Книга Последняя сказка Лизы, страница 60 – Евгения Райнеш

Когда я всё-таки получила синюю корочку диплома о начальном музыкальном образовании, Тея сказала: «Зачем ты всё время приносишь себя в жертву?». Потом, много лет спустя, я иногда возвращалась мысленно к этой фразе. По всяким разным поводам. Я не соглашалась с ней, потому что всё ещё верила: нет неодолимых обстоятельств, есть недостаточность желания их преодолеть. Хотя гитару совершенно забросила. Жертва оказалась напрасной.

Я вспомнила о своей несостоявшейся карьере гитариста, когда первый и единственный раз услышала, как играет Олег. После той случайной встречи я заглядывала в «Букинист» при каждом удобном случае. Уже знала, когда ребята приходят сюда, потому что не раз забегала хоть на полчасика.

Олег узнавал меня, приветливо кивал и продолжал заниматься своими делами. Я же устраивалась как мышка среди старых потрёпанных книг, листала зачитанные страницы. Иногда попадались карандашные заметки на полях, и это приводило меня в восторг, словно я переговаривалась с бывшими хозяевами этих томиков через время.

Больше всего влекла, конечно, полка со сказками. Перебирая толстые томики и тоненькие тетрадки потрёпанных детских книжек, я каждый раз волновалась, когда обнаруживала любимое, но теперь забытое. Словно встречалась с добрыми друзьями, с которыми не виделась сто лет. Мне было там уютно: перебирать старые книжки, отгородившись от всего остального мира плотно заставленными стеллажами.

В тот раз на глаза мне попалась растрёпанная «Папа, мама, восемь детей и грузовик» Анне-Катрине Вестли, очередной прекрасный привет из детства. Я погрузилась в обнаруженное сокровище с головой, когда вдруг в размеренном гуле магазина услышала сначала ноющую настройку гитары, затем робкий перебор, который становился всё звонче и ярче.

Олег играл фламенко. Музыку, преодолевающую беспощадные базисные правила жизни, древнее искусство сжигания тёмного начала в себе самом через боль и страсть. Он кричал без слов, только прикосновениями пальцев к струнам, одной внутренней силой преодолевая немоту, разделяя этим бессловесным надрывом мир на две части — живое и мёртвое. Живое в его игре было безмятежным сном детства, а мёртвое — всё, что происходит при пробуждении. Любовь, движение, кровь.

Перевёрнутый мир всё теснее впутывал мои вены и сухожилия в рисунок, который гитара вытягивала из пресного фона яви. В тот момент, когда казалось, что от меня уже совсем ничего не осталось, что я вся растворилась в гитарных арпеджио, лигадо и тирандо, Букинист так же внезапно, как начал, перестал играть. Я выпала в реальный мир, когда сомкнулась граница жизни и смерти, и обнаружила, что сижу, все так же сжимая в руке детскую книгу. Тяжело дыша, словно пробежала стометровку на пределе своих сил.

С последним яростным аккордом в магазине наступила звенящая трепетная тишина.

Я выдохнула наконец-то полной грудью. И тихонько вышла из-за книжного стеллажа.

Олег сидел безвольной тряпичной куклой, свесив руки на деке гитары, склонив безжизненно голову к плечу. Я тихонько кашлянула:

— Извини. Ты прекрасно играешь. Сказочно. Волшебно. Страшно.

Он движением руки попросил, чтобы я замолчала.

— Не надо, — скривился, словно от боли. — Пожалуйста, не говори ничего больше.

— Почему? — удивилась я. — Ты действительно играешь гениально. Я не просто так говорю, чтобы сделать тебе приятное. У меня пусть и начальное, но есть музыкальное образование. Могу оценить и технику, и драйв, и внутреннее наполнение. И ещё что-то, неподдающееся определению.