Книга Прах херувимов, страница 115 – Евгения Райнеш

Мара почувствовала загробный холод, пробежавший по позвоночнику. Дыхание смерти. Только сейчас она поняла, что означает это заезженное сочетание.

— Я, конечно, сочувствую матери, потерявшей ребёнка, но разве можно оставить это все просто так?

Алина печально развела руками:

— Она уже наказала и себя тоже. Последняя татуировка, которую сделал Илларион отравленными чернилами, — на её коже.

— О, боже! Она… сама? Зная… и… сама?

— Да. Сейчас она умирает в жутких мучениях. Поэтому я прошу вас срочно поехать со мной. Ничего странного не чувствуете?

Мара задумалась:

— Я… Слушайте, а сейчас… Мы сейчас не на этом же месте находимся? Я как-то действительно странно себя чувствую. Мне кажется, что это случилось именно здесь.

— Нет, нет, — слишком поспешно сказала Алина.

Но Маре этого «нет» оказалось вполне достаточно, она не стала вникать в подробности.

А Алина подумала… Подумала, что только истерик ей сейчас не хватало.

— Но получается, — мысли Мары метались от одного факта к другому, — что детей изначально должно быть семь. Погибший мальчик и нас… Нас собралось шестеро в вагоне.

— Карен оказался в вашей компании случайно. Его семьи не было в том лагере. Странно, конечно, что у него тоже нашлась фобия. И я, расследуя эту историю, всё больше прихожу к выводу, что, очевидно, нет человека без навязчивых страхов. И каждый — индивидуален. Отпечаток личности, по которому можно предположить её прошлое.

Алина грустно усмехнулась.

— А теперь поехали. Прошу вас, Мара. На оставшиеся вопросы могу ответить по пути. Яд уже, по всей видимости, бродит по вашему организму. И, как это ни цинично звучит, вы — пока единственный оставшийся в живых пострадавший. И очень нужны мне.

Мара вдруг радостно улыбнулась:

— Нет, яд не ходит. По крайней мере, от татуировки.

— Но, — Алина кивнула на красочное изображение зонтика, мелькающее на щиколотке у подвёрнутых джинсов «потерпевшей». — Вы же…

Мара засмеялась.

— Что вы! Это наклейка. Мне нельзя татуировку. Мы, — она кивнула на Алекса, тревожно наблюдающего за их разговором издалека, — ждём ребёнка.

И Мара бросилась в кусты, не в силах больше сдерживать тошноту, вызванную токсикозом. Она переживала третий месяц беременности.

'Эни, бэни, рики, таки,

Буль, буль, буль, кораки, шмаки.

Эус, бэус, дэус — батц!'

Олег играл с маленьким Тимошей на покрывале, разложенном прямо по сказочно зелёной траве. Тимоша, ещё не определившийся, как ему легче передвигаться — на двух ногах или на четырёх, терпеливо штурмовал ногу отца. Он молча сопел, подползая к сидящему Олегу под обнадёживающее «эни, бэни», хватался руками за отцовские колени, приподнимался на ножках, раскоряченных как у пьяного матроса. Но только добирался до вершины, тут и случался громкий «батц». Олег, смеясь, опрокидывал сына на мягкое покрывало, и «эни-бэни» начинались сначала.

Аида, перебирающая походную утварь, умилялась их вознёй. Тем не менее выговаривала Олегу, стараясь казаться сердитой:

— Он же маленький ещё совсем, Олежка, что делаешь? Здоровая ты дубина, прекрати издеваться над ребёнком!

Олег, в очередной раз вызвавший разочарованное сопение малыша, откликнулся сурово:

— Я учу его стойкости, терпению и умению достигать цели. Несмотря на неудачи и во что бы то ни стало.