Книга Прах херувимов, страница 106 – Евгения Райнеш

Ощущение беспомощности просто пригвоздило её к любимому шезлонгу. Паника, спровоцировавшая желание срочно куда-то бежать и что-то делать, резко отступила, нахлынула безнадёжность, вяжущая ноги и руки ватным покоем.

Хотя Яська составила даже список на ближайшее время:

'а. Найти Ларика,

б. Бежать в больницу к Аиде,

с. Узнать, что происходит с Ринатом,

д. Сообщить об этом Алине'.

Но сил не было ни на первое, ни на второе, ни на четвёртое.

Несмотря на широкую дверь: в проёме без труда разворачивалась каталка с пациентом, в палату Яська протиснулась боком. Настолько ей было жутко перед встречей с Аидой, что она вся скукожилась невнятной закорючкой.

Очутившись на месте, Яська вздохнула с облегчением. В палате она оказалась не одна, у кровати Аиды скорчилась поникшая фигура. Яська узнала старого друга и поклонника тётки Артура Борисовича, директора санатория. Даже на расстоянии чувствовалось, что он вне себя от горя.

— Уже сутки так сидит, — шепнула доверительно за спиной медсестра. — А она бредит, бредит… Жуткие вещи говорит, а он всё слушает.

Яська подошла поближе, стесняясь, положила руку на плечо посетителя. Наверное, общие переживания за Аиду их так сблизили, что этот жест показался не только не бесцеремонным, но даже необходимым.

— Артур Борисович!

Он вздрогнул, словно очнулся от сна, медленно повернулся. Глаза у старинного друга Аиды воспалились и опухли, белки прорезала кровавая сетка лопнувших капилляров. Рассеянно кивнул девушке и опять уставился на страшную беспамятную старуху, в которую превратилась в считанные мгновения тётка. В его взгляде было столько нежности, что Яська поняла: он видит Аиду совершенно другими глазами, внутренним зрением. И не замечает, что она напоминает подсохшую мумию. Словно Аида бежала по какому-то важному делу, питая жизненными соками необходимость его завершить, и вдруг, добившись своего, резко остановилась, выжатая до капли. Рухнула, как подкошенная, разом израсходовав запасы энергии, которая даётся человеческому существу на все годы жизни.

— Что мне делать, если её не станет? — словно в никуда сказал Артур Борисович.

Он не смотрел ни на Яську, ни на застывшую на пороге медсестру. Спрашивал кого-то незримого, но ощутимо нависшего над больницей, над палатой, над Аидой бескрайней философской пустотой.

Яська не совсем понимала и принимала такую пожилую любовь, ей всегда казалось, что страсть — это для тех, кто в состоянии танцевать и целоваться всю ночь, а утром, брызнув в лицо воды, отправиться в институт. Впервые в жизни её пронзило понимание: любовь может быть навсегда. И это тяжёлое бремя и величайшее счастье одновременно.

У кровати умирающей тётки Яська словно прикоснулась к какой-то острой грани мироздания и на секунду почувствовала, как в этой жизни всё устроено. Впрочем, за моментом озарения тут же пришло его полное забвение.

Аида слабо пошевелилась и вдруг резко схватила Яську за руку, не открывая глаз. Начала быстро и словно в бреду проговаривать, вместе с тем чеканя каждое слово:

— Шестеро одного не ждут, седьмого не ждут. Пятеро круг замкнут, он будет крут. Он пятерых подождёт, сладок небесный мёд. Солнце на запад встаёт, каждого страх убьёт.

Девушка оглянулась на Артура Борисовича, затем посмотрела на медсестру. Та кивнула: