Книга Милалика, страница 29 – Владарг Дельсат

Получается, что я права, кстати. Убеждаюсь в этом через час, когда прямо посреди леса возникают зелёные ворота с красными звёздами на них. Вот что интересно — подпол с нами не поехал, просто сдал меня с рук на руки и распрощался. Что происходит, интересно? Совсем ничего не понимаю. Такого просто не может быть, потому что не может, и всё. Мы навскидку километров двести проехали, может, больше. И вот эти двести километров они ехали специально за мной?

— Из машины! — звучит команда.

Я дёргаю шлемофон из разъёма и покидаю машину прямо в нём. Привычка — вторая натура, ничего с ней не сделаешь. Оказавшись рядом с машиной, принимаю стойку «смирно» телом, а лицом — как по уставу Петра Великого положено. Стою, жду команды.

— Мила! — зовёт меня командир машины. — За мной!

— Есть! — реагирую я, двинувшись, куда показано.

Мы тормознулись на пороге парка практически, а ведут меня в направлении штаба, ну и контрразведка там же быть должна. Но вот контрразведка, допрашивающая десятилетнего ребёнка… Не гестапо, чай, так что сильно вряд ли. Мой желудок выдаёт звонкую трель, до старлея что-то доходит, потому он разворачивается на месте, направляясь в другую сторону. Я спешу за ним, потому что подозреваю, что там покормят. Так и есть — мы заходим в столовую.

— Баб Маша! — зовёт кого-то офицер. — Ребёнка есть чем покормить?

— Ребёнка? — удивляется женский голос. — Бог мой, худющая-то! Сейчас борщика нальём, две минутки, деточка.

— Садись, — улыбается мне старший лейтенант. — Баба Маша добрая, не пугайся её.

— Пока не бьют — бояться нечего, — вздыхаю я. — Товарищ старший лейтенант, а что дальше?

— Тут — не знаю, — качает он головой. — Сказано было только доставить.

Тут появляется дородная женщина с доброй улыбкой. Она несёт, кажется, огромную тарелку с борщом. И такая ностальгия меня берёт, что слёзы сами на глазах выступают. А она, кажется, всё понимает, ставит передо мной борщ, пододвигает поближе тарелку с нарезанным хлебом.

— Кушай, деточка, кушай, — вздыхает баба Маша, погладив меня по голове. И вот тут я понимаю, что жизнь у моего тела была совершенно грустной, потому что я тянусь за её рукой, тянусь, желая ещё ласки. Ну… ну пожалуйста!

— Серёжа, — с опасными интонациями произносит женщина. — Ты там скажи — обидят если сиротинушку, из сортира месяц не вылезут, никакой доктор не поможет!

— Так точно, баб Маша, — ошарашенно отвечает ей старлей, а я вздрагиваю.

Эх, Серёженька, где же ты, родной? Где искать тебя? Сил уже нет почти, так хочу тебя обнять… Думаю так, а сама ем прекраснейший армейский борщ, вкус которого не спутаешь совершенно ни с чем. Просто ностальгия, как будто снова я среди ребят, а Гром смотрит на меня с ласковой улыбкой.

Баба Маша садится рядом и поглаживает по голове, отчего я никак не могу взять себя в руки. Она пожилая, вполне могла и войну застать, ну, ту войну. И вот она меня поглаживает, а я ем.

— Знаешь, Серёжа, — вдруг говорит она. — Ты мне можешь не верить, но девочка на дитя войны похожа… Вот помню в сорок третьем был у нас на батарее воспитанник, вот похоже и реагировал. Наверное, и стрелять умеет, и кушает, как будто в армии выросла, а есть в ней эта внутренняя тоска, Серёжа. Ты там спроси, если что, я её возьму.

— Я спрошу, баб Маша, — кивает старший лейтенант, моментально посерьёзнев. — Я спрошу, только, думается, наши девчонки за неё передерутся.