Книга Мой сломленный феникс, страница 57 – Анна Одувалова

Я делаю шаг вперёд — в полумрак, пахнущий деревом, пылью и чем-то ещё — электричеством, творчеством, магией. За спиной слышен мягкий щелчок — дверь закрывается.

Студия оказывается просторным помещением с мягкими звукопоглощающими панелями на стенах. В центре — высокий стул и микрофон на тонкой стойке. Через толстое стекло видна аппаратная, где за пультом сидит Энджел, его маска мерцает в тусклом свете мониторов.

— Что будешь петь? — Его голос раздаётся из динамиков.

Я перебираю в голове возможные варианты.

— «Падающие тени», — предлагаю я, называя один из их ранних хитов «Ангелов», мелодичный, но с мощными вокальными партиями в припеве.

Через стекло вижу, как он слегка кивает.

— Хороший выбор. Готовься.

Я прохожу к стулу, поправляю высоту микрофона. Пальцы слегка дрожат. Надеваю наушники. В ушах воцаряется тишина, а затем начинается знакомая акустическая интродукция. Я закрываю глаза, стараясь не думать о том, что за стеклом сидит Энджел. Тот, чья музыка сопровождала меня все эти годы.

Первый куплет даётся с трудом. Голос звучит скованно, я слышу каждую свою фальшивую ноту. Но затем музыка захватывает меня. Я перестаю думать о технике, о том, как меня оценивают. Я просто чувствую. Слова о потерях и надежде, которые когда-то были просто строчками из песни, теперь наполняются моим собственным опытом — страхом, одиночеством, растерянностью… И той странной безопасностью, которую я почувствовала рядом с Ником.

Я отдаюсь музыке полностью. Голос набирает силу, становится чище, увереннее. Я вкладываю в каждую ноту всю свою боль и всё своё упрямое желание быть услышанной. В какой-то момент я забываю, где нахожусь, забываю про Энджела, про всё. Существует только музыка и я.

Последняя нота затихает. В наушниках — гробовая тишина. Я тяжело дышу, медленно открываю глаза. Ладони влажные. Я боюсь посмотреть в сторону аппаратной.

— … Вот демоны…

Его голос в наушниках звучит приглушённо, почти шёпотом. В нём нет ни восторга, ни разочарования — лишь какое-то странное, глубокое потрясение.

Я осторожно поворачиваю голову. Он сидит за пультом, неподвижный, уставившись на меня через стекло. Маска скрывает выражение его лица, но в позе читается напряжённое внимание.

Выхожу из студии и останавливаюсь перед Энджелом.

— Это… — Он делает паузу, словно подбирая слова. — Это было не совсем то, что я ожидал.

Моё сердце замирает. Готовлюсь к худшему.

— Плохо? — срывается шёпот с губ.

Он медленно качает головой.

— Нет. Совсем нет. Это было… настоящее. Сырое. — Он откидывается на спинку кресла, и его голос становится увереннее. — Большинство приходит сюда и пытается спеть как я. Или как кто-то ещё. Ты пела… как Мона. Только как ты. И это мне подходит…

Мы стоим друг напротив друга в полумраке, разделённые лишь несколькими шагами. Воздух гудит от тишины, ставшей вдруг слишком громкой.

— Я хочу попробовать кое-что ещё, — говорит он, останавливаясь передо мной. — Не их песню. Не мою. Нашу.

Я замираю, не понимая.

— Нашу?

— Дуэт, я ведь для него искал женский голос, — поясняет он. Его маска поворачивается к микрофону. — Для нового альбома. Недостающее звено. Я искал его… кажется, очень долго. Готова рискнуть?

Энджел резко разворачивается и направляется к пульту. Его движения отрывистые, напряжённые. Он несколько раз щёлкает по клавишам, и в студии раздаётся музыка — сырая, необработанная, но уже захватывающая дух. Мрачная, нисходящая басовая линия, ритмичный бит, напоминающий биение сердца, и поверх — пронзительная, одинокая гитарная партия.