Книга Месть. Цена доверия, страница 63 – Лея Вестова

Мы приехали в его квартиру. Ту самую, с панорамными окнами и видом на россыпь городских огней. Он провел меня внутрь, усадил на диван, укрыл пледом. Его движения были точными, выверенными, почти медицинскими. Словно он имел дело с тяжело раненым человеком, которого нельзя тревожить резкими движениями. Он налил в бокал воды и протянул мне.

— Пей.

Я послушно сделала глоток. Вода была безвкусной.

Он сел не рядом, а в кресло напротив. И молчал. Он дал мне пространство. Дал мне тишину. И в этой тишине я, наконец, смогла посмотреть на него по-настоящему. В его серых глазах не было жалости. Жалость унижает. В них было нечто гораздо более ценное. Узнавание. Он смотрел на меня и видел не просто женщину в горе. Он видел человека, стоящего на краю той же самой пропасти, у которой когда-то стоял сам.

Именно тогда мое тело сдалось. Дрожь усилилась, превратившись в неконтролируемый озноб. Зубы застучали так, что я с трудом могла сжать челюсти. Это была не истерика. Это был бунт организма против того, что узнал мозг. Это было физическое отторжение правды.

Алексей подошел и сел рядом. Он не обнял меня. Он просто взял мои руки в свои. Его ладони были горячими. Он держал мои ледяные, трясущиеся пальцы, и это простое прикосновение стало моей единственной точкой опоры в рушащемся мире. Я вцепилась в его руки, как утопающий цепляется за бревно. Я смотрела на наши сцепленные руки и пыталась сосредоточиться на этом ощущении. Тепло. Крепость. Жизнь.

Эта ночь не была ночью страсти. Страсть — это эмоция, а у меня не осталось эмоций. Она не была и ночью слез. Слезы — это выход для горя, а мое горе было слишком велико. Оно превратилось в черную дыру внутри меня, которая поглощала все.

Это была ночь молчаливого единения. Ночь, когда два человека сидят в полумраке комнаты на фоне равнодушного города и без слов понимают друг друга. Мы не говорили о Стасе. Мы не говорили об убийстве. Мы вообще почти не говорили.

Он рассказывал мне что-то. Тихо, ровным голосом. О своей сестре. О том, как она любила рисовать море. О том, что ее любимым цветом был индиго. О том, как однажды она построила из песка замок, который смыла волна, и она не заплакала, а просто сказала: «Значит, завтра построю еще лучше». Он говорил о жизни. О ее хрупкости и ее упрямстве. И его голос был как тихая, медленная река, которая обтекала острые камни моей боли, не пытаясь их сдвинуть, но делая их чуть менее острыми.

Я слушала его и чувствовала, как озноб постепенно отступает. Как дыхание становится глубже. Я смотрела на его лицо в полумраке, на жесткую линию подбородка, на усталые морщинки у глаз, и понимала, что он не пытается меня утешить. Он делится своей болью, чтобы разбавить мою. Он протягивал мне не спасательный круг. Он прыгнул в мою ледяную воду сам, чтобы я не утонула в одиночестве.

Поздно ночью, когда дрожь почти прошла, оставив после себя лишь глухую, ноющую усталость во всем теле, я сама потянулась к нему. Я просто положила голову ему на плечо. Он не шелохнулся, давая мне привыкнуть. А потом осторожно, почти невесомо, обнял меня.

В его объятиях я не искала забвения или наслаждения. Я искала подтверждения. Подтверждения того, что я еще существую. Что я — это не только моя боль. Что мое тело еще способно чувствовать что-то, кроме холода.