Книга Любовь на грани смерти, страница 95 – Юлия Гойгель

— Лиза, ты же понимаешь, что, оставаясь целый день в родительском доме, ты подвергаешь опасности не только себя, но и всю семью: родителей и двух сестёр, — напоминает Бесов. — У нас существует такое понятие, как кровная месть. Вырезают всю семью, даже младенцев не щадят. И это не в статье пишут для красного словца. Это реально работает и происходит. Если муж застаёт жену с любовником, он может сразу убить обоих. И его по закону освободят от уголовной ответственности.

— Но у нас же не кровная месть, — морщусь я. — Ситуация с изнасилованием получилась совсем отдельной историей. Я очень надеюсь, что о ней можно забыть навсегда. Стреляли, когда мы все были вместе. А Каролину кто-то хотел подложить именно под вас. И тот нож, о котором почти никто не знал. Угрожают вам, Леон. Не мне.

— А последний раз, когда ты решила сбежать из моего дома в аптеку? — напоминает Бесов. — Вполне объяснимо, что кто-то наблюдал за домом. Но этот наблюдатель либо передал информацию, либо сам поехал убивать тебя. Не зная и не дожидаясь, последую я за тобой или нет. В том кукурузном поле, Лиза, убить хотели именно тебя.

На эти слова у меня не находится чем возразить.

— Я не думаю, что кто-то придёт в родительский дом и расстреляет нас всех. Ну, а если меня убьют по дороге туда или обратно… Может, у меня по судьбе так написано? Умереть из-за вас. Вдруг, это мой отец разбомбил вашу школу с женщинами и детьми? И теперь, по карме, его единственный ребёнок тоже должен погибнуть. Справедливо же? Никакой кровной мести не нужно.

Мужчина молчит. Сегодня в спальне не горит ночник, поэтому в комнате очень темно. Двор освещён, но плотные и тяжёлые шторы не пропускают в спальню свет. Леон как-то сказал, что привык спать в полной темноте и по-другому не высыпается. Я с трудом различаю его силуэт, но выражение лица мне не видно.

На всякий случай уточняю:

— Леон, мне нужно завтра целый день провести в доме родителей. Я не могу себе позволить никаких подозрений с их стороны. Если они приедут в городскую квартиру, то сразу поймут, что я там не живу. Даже у соседей спрашивать не надо.

— Лиза, это очень опасная затея, — произносит он.

— Да как вы не понимаете! — всё-таки взрывает меня. — Я не могу разочаровать маму. Я уже разочаровала её фактом собственного рождения. К счастью, я этого не помню. Но увидеть это теперь я не могу. Не переживу. Пусть убивают. Скорее всего это не так больно. Плакать по мне некому. Может, даже моя семья не сильно расстроится. С чьей-то помощью смоет с себя пятно позора.

Несмотря на бурю эмоций, я не плачу. Выплакала эту ситуацию давно. Вновь ложусь, но поворачиваюсь к Леону спиной. Не от обиды или гордости. Не хочется привыкать к его жалости. Что-то говорит мне, что отвыкать от неё потом будет ещё тяжелее.

— В Афганистане, почти в каждой семье, рождение девочки является огромным разочарованием для родителей. Особенно, если у них нет сыновей. За это муж на законных основаниях может побить жену. Кстати, большая часть населения, особенно малограмотного, в деревнях, считают, что пол ребёнка выбирает именно женщина. Считается, что она мысленно желает рождение девочки, — зачем-то просвещает меня мужчина. Может, просто хочет отвлечь. Наверное, я ему своими объяснениями весь мозг вынесла.