Книга Секрет королевы Маргарет, страница 71 – Алиса Селезнёва

— Яда в еде могло и не быть. Отравился только один человек. Старый-престарый старик. Что если, он уже был болен? Раком пищевода, язвой желудка, туберкулёзом? Да чем угодно? Толпе, конечно, это уже не докажешь, но мы-то знаем...

Леонард приподнял левую бровь. В его глазах на секунду промелькнул неподдельный ужас. Он глядел на меня с удивлением и недоверием, и у меня опять вспотели ладони. Понимал ли он то, что я говорила? Знал ли эти заболевания?

Открыв рот, я поспешила объяснить начатое, собиралась, как обычно, наврать с три короба про сочинения Гиппократа, найденные в библиотеке: все во дворце знали, что теперь я много читаю, и я надеялась, хоть как-то прояснить ситуацию, но Леонард, подняв руку, не дал мне закончить.

— Я приказал укрепить ворота и удвоил охрану на входе и около наших покоев. Мы войдём сегодня в зал, как будто ничего не произошло. Королева изъявила желание заняться благотворительностью – королева получила урок. Дальше мы продолжим жить, как жили. Это не первый бунт, который случился при нашем правлении. Они получили золото Эмберсов. Пусть. Пусть подавятся и живут дальше. Если сунутся ко дворцу, я лично вздёрну каждого.

Прикрыв глаза, я сделала ещё один реверанс. Мне не верилось, что король пощадил меня. На подсознательном уровне я чувствовала, что простой беседой это не кончится. Это так, временная отсрочка, чтобы потом воздать за моё фиаско в стократном размере. Молния пока не разрезала небо, но раскаты грома ощущались вполне явственно. А значило это только одно: гроза над моей головой ещё не отбушевала. Скоро она вернётся и возьмёт то, что ей причитается.

Однако рассуждать о случившемся дальше Леонард мне не позволил. Взяв за руку, он повёл меня прочь из замка мимо амбаров и конюшен. Вместе мы отправились в церковь и вместе встали на колени перед алтарём. Не знаю, о чём молился мой супруг, возможно, о мире в стране или опять о рождении наследника, я же молилась о душах тех, кого зарубил Джеймс Макензи. Отчаянно и слёзно. Вина за их смерти сжимала моё сердце и клонила к земле. В перерывах я думала о том, как передать их жёнам и детям деньги на содержание.

В большой зал мы вошли всё также – плечо к плечу. Ужин пришлось отложить почти на час, но шепотков среди придворных не было. Они, как и всегда, расступались перед нами и кланялись. Я не могла смотреть на их улыбки. Лицемерные и лживые. Должно быть, на моём лице было написано презрение, но я впервые не стала беспокоиться по этому поводу. Какая уж теперь разница?! Четы Эмберс за столом не оказалось. Анна и Сесилия сидели рядом, как мышки, и ни ничего у меня не спрашивали. Филиппа Бецворд с супругом тоже отсутствовали. Даже роль главного дегустатора сегодня выполнял другой рыцарь. Леонард ел медленно, осторожно и тщательно пережёвывал каждый кусочек. Я к еде не притрагивалась и только иногда пила вишнёвую настойку.

— Где сэр Филипп? – осторожно спросила я, когда наши взгляды с Леонардом встретились. Душа сидела глубоко в пятках: я боялась, что король наказал сэра Филиппа за активную помощь в моей авантюре.

— Филипп во главе охраны у входа. Он единственный, кому я доверяю целиком и полностью. Филипп никогда нас не предаст. – И в завершение сказанных слов Леонард сжал мою руку.

Я подавила желание выдернуть ладонь и обтереть её о край платья. Руки у Леонарда были большие и влажные, до костяшек покрытые мелкими волосками, светлыми, но заметными, а ещё крохотными пигментными пятнами, как у стариков лет семидесяти-восьмидесяти. Голос, однако, у него сегодня звучал тихо и вполне по-доброму. Леонард всячески пытался показать, что сможет меня защитить и что нам ничего не угрожает. Я не знала, как на это реагировать. Я не знала его таким. Может, на подобное отношение и купилась Маргарет Мейлор, когда только познакомилась с ним? Леонарда и сейчас нельзя было назвать непривлекательным, а четыре года назад он был моложе и, наверняка, ещё симпатичнее и вряд ли начал сразу распускать руки. Возможно, если бы он относился ко мне всегда, как сегодня, я бы и смогла его полюбить. Но… я не была уверена, что завтра ничего не изменится.