Книга Измена. Игра на выживание, страница 41 – Луиза Анри

Оливия вздрогнула, не ожидавшая его появления. Она собралась с духом, повернулась к нему:

— Они прекрасны. И... защищены. — Она кивнула на шипы.

— Защищены? — Ян усмехнулся, коротко и безрадостно. Он подошел ближе, его тень накрыла ее. — От дураков? Да. От настоящих ублюдков? — Он резко срезал ножом чуть увядший цветок. — Ни шипы, ни стены не спасут, если забыть про правила. — Он бросил срезанную розу на землю и наступил на нее каблуком дорогой туфли. — Вот что бывает, когда начинается беспредел. Как сегодня. Стрельба у детской площадки. Шестилетнюю девочку осколком зацепило.

Оливия почувствовала, как сжалось сердце. Она видела новости по телевизору в своей комнате.

— Беспредел, Милая, — продолжил Ян, его голос стал жестким, как сталь ножа, — он должен быть правильным. Точечным. Не по детям! Не по тем, кто не в деле! Бить только по виноватым. Как скальпелем, а не кувалдой. И наркотики... — Он плюнул в сторону от клумбы, лицо исказила гримаса отвращения. — Гниль, разъедающая все. Ей не место в моем городе. А семья... — Он замолчал, его взгляд, скользнув по розам, ушел куда-то вдаль, в болезненное прошлое. — Семья — святое. Ее трогать нельзя. Никогда. Это красная линия. Переступишь — и нет тебе ни пощады, ни места под солнцем.

Оливия смотрела на него, на эту смесь жестокости и странного, почти фанатичного кодекса. Слова "святое" снова прозвучали с той же надрывной интонацией. Она сделала шаг вперед, запах роз становился почти удушающим.

— Святое? — ее голос прозвучал тише шелеста листьев, но с неожиданной твердостью. Она встретила его внезапно вернувшийся к ней взгляд. — Почему тогда... она для вас табу? — Она видела, как сузились его зрачки. — Вы говорите о ней... как о святыне. Но держите за высоким забором. Как Алису. Вы яростно защищаете честь семьи, но саму возможность иметь семью... избегаете. Почему? — Она намеренно ткнула в больное место именем Алисы, ключом к его бронированному прошлому.

Ян замер. Весь его облик, мгновение назад казавшийся почти расслабленным, превратился в напряженную стойку хищника. Лицо окаменело. Глаза, только что размышляющие, стали пустыми, ледяными озерами, в которых отражалась только ее испуганная тень. Воздух вокруг него похолодел, несмотря на теплый вечер.

— Это, — его голос упал до опасного шепота, холодного и плоского, как лезвие, — Не твое дело, Милая. — Он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию до минимума. Его дыхание коснулось ее лба. — В моем мире... вопросы о прошлом... — Пауза повисла, как нож над шеей. —...смертельно опасны. Для спрашивающего. — В словах не было крика, только абсолютная, леденящая уверенность. Но в глубине его ледяных глаз, так близко от нее, вспыхнула и тут же погасла искра такой нечеловеческой, звериной боли, что Оливия инстинктивно отшатнулась, задев спиной розовый куст. Шипы впились в легкую ткань ее платья.

Его слова, этот ледяной тон, эта вспышка чужой, но до жути знакомой агонии — все это разорвало плотину ее собственных, годами сдерживаемых чувств. Горе, ярость, несправедливость — все вырвалось наружу с силой взрыва. Она не плакала — она кричала в лицо его угрозам и своей боли:

— Не смейте... — Ее голос, низкий и хриплый от сдерживаемых слез, прозвучал неожиданно четко в тишине сада. Его дыхание все еще касалось ее лба, но она не отшатнулась. Шипы роз впивались в спину, но эта боль была ничтожна. — Не смейте говорить мне об опасности вашего мира. — В ее глазах, устремленных прямо в его ледяные зрачи, горела недетская, выстраданная ярость. — Вы знаете, что такое настоящая опасность? Это не ваши тайны. Это — потерять все. В восемнадцать. Мать. Отца. За один миг. Из-за пьяного ублюдка на машине, которая стоила больше, чем их жизни. — Каждое слово падало, как камень. Слезы текли по ее лицу, но голос не дрогнул. — А его... его деньги, его связи... Они просто стерли его вину. Суд? Фарс. Он выжил. Они — нет. Это — опасность. Неизбежная. Бессмысленная. — Она сделала шаг навстречу, невзирая на его близость. — Ваши угрозы... Они пугают детей. А я... я живу с этой болью внутри. Каждый день. Каждое утро просыпаюсь с ней. Каждый вечер ложусь. И так — всю жизнь. Так что не говорите мне об опасности. Вы понятия не имеете, что это такое. Не знаете, каково это — когда боль нельзя купить, нельзя запереть в стенах особняка. Она просто... живет в тебе. Навсегда.