Книга Верни нас, папа! Украденная семья, страница 37 – Вероника Лесневская

— Доверься мне, никого не слушай, — нашептываю ей на ухо, касаясь аккуратной раковины губами. — Я тебя любить буду и беречь. Всю жизнь.

Она оборачивается, очаровательно улыбается мне и, перейдя на ты, неожиданно угрожает:

— Обманешь — убью и прокляну.

Добивает наивным взмахом ресниц. Маленькая ведьма.

— Слово офицера, — хрипло смеюсь и целую её в губы.

Моя Колючка. Другой жены у меня не будет.

Наши дни

Данила

Убила и прокляла, как и обещала. Потому что без нее я на протяжении последних лет не жил, а существовал. Она для меня глоток свежего морского воздуха.

— Моя Колючка, — бормочу сквозь сон, улыбаюсь и крепче обнимаю прильнувшую ко мне девушку. — Ни-ка-а-а…

Душа остается на пристани в Североморске, вместе с милой стервочкой в изумрудном платье, а помятое, грузное тело неподъемным булыжником падает в постель.

Я с трудом разлепляю веки — и тут же морщусь от острых прострелов в висках. Вашу ж мать! Глаза щиплет, будто в них битого стекла насыпали, голова трещит, к горлу подкатывает тошнота.

Так фигово мне ещё не было. Больше ни капли в рот!

Я как с того света вернулся. Хотя лучше бы остался там. В персональном адском котле.

В нос проникает приторный запах ванили. От него мутит сильнее. Мне бы в ванную, пока я не облевал чистую постель, но я ни встать, ни повернуться не могу — что-то мешает под боком. На автопилоте перебираю пальцами длинные волосы, разметанные по моей груди. Подцепляю одну прядь — темнее, чем у Ники. Она мой эталон, до которого ещё ни одна баба не дотянула, с кем я пытался забыться.

— Свали к черту, кем бы ты ни была, — едва шевелю пересохшими губами.

Когда я ее снять-то успел? И где? Бред какой-то!

Я точно помню, что засыпал один. И дома, чтобы не влипнуть в историю.

Но… щеки касается женская ладонь, ласково гладит по жесткой щетине, игриво рисуя невидимое узоры, спускается к горлу. Нервно дернув кадыком, я отрываю от себя навязчивую, шаловливую руку. Расфокусировано смотрю на обручальное кольцо на ее тонком безымянном пальце. Прежде чем проспиртованные шестеренки заскрипят в голове, я слышу над ухом знакомый до икоты, почти родной голос:

— Ты чего, Дань?

Моментально трезвею. Осознание масштабов катастрофы обухом бьет по больной башке, и она раскалывается, как спелый арбуз. Как ошпаренный, я подскакиваю с места и, несмотря на убийственную мигрень, слетаю на пол. Заторможено моргаю, рассматривая в первых лучах рассвета худосочную женскую фигурку на темных шелковых простынях.

— Алиска? — произношу вслух и не хочу верить. — Ты что забыла в моей постели?

— Ты совсем ничего не помнишь, Дань?

Пришел — упал — вырубился. Все! На что я вообще был способен в состоянии овоща?

Но внешний вид Алисы не оставляет сомнений.

— Ты что натворила? — хрипло выбиваю из груди. Все внутренности скручивает в морской узел. — Зачем?

— Ты был таким разбитым вчера. Я зашла, чтобы помочь тебе переодеться, — мямлит она, пряча взгляд и кусая губы. — Ты обнял меня, и я… осталась.

— Я обнимал не тебя, — хриплю, понимая, как по-идиотски звучит мое оправдание. — Давай без иносказаний! Скажи прямо для тупоголового солдафона с перегаром: мы переспали?

Она молча опускает голову и… протяжно вздыхает.

Мне показалось? Не-ет…

Я готов взреветь от отчаяния. Не может быть! Я бы никогда!