Книга Верни нас, папа! Украденная семья, страница 106 – Вероника Лесневская

— Будь добр, просто оставь ее в покое!

Данила по-прежнему несокрушим, и лишь в серых, как осеннее небо, глазах сверкают молнии. В уверенном голосе звенит сталь.

— Извините, но этого я вам пообещать не могу. Я буду защищать ее и сына, а для этого мне надо находиться рядом.

— Не дай бог с моей девочкой или внуком что-нибудь случится, я заявлю в полицию! Поверь мне, я найду способ упечь тебя обратно за решетку, мне терять нечего!

Мать срывается в слепую истерику, думая, что спасает меня, впадает в отчаяние и надвигается на невозмутимого Даню. Она готова вцепиться ему в горло и разорвать, как тигрица, но я останавливаю ее, аккуратно взяв за локоть, и предупреждающе качаю головой. Становлюсь между ними, как барьер.

— Довольно, мама! — строго и убедительно осекаю ее. — Меньше слушай лжеца Луку! Я все решила, и мой выбор не обсуждается. Мы уезжаем с Данилой. Пока, мам, — прохладно чмокаю ее в щеку, поставив точку в разгорающемся скандале. — Остальные вещи заберу, когда ты будешь на работе.

Я чувствую спиной окутывающее тепло мужского тела и легкое прикосновение ладони к пояснице, слышу, как взволнованно сбивается его дыхание. Даня удивлен и обескуражен. Я сама ни в чем не уверена, поэтому, пока не передумала, киваю ему на сумки и сухо прощаюсь с расстроенной матерью. Она прикладывает ладонь к груди, молча буравит меня грустным, разочарованным взглядом.

Данила хмуро наблюдает за нами исподлобья. На волевом, жестком лице нет ни намека на радость и ликование, хотя он победил в этой битве за меня. Наоборот, только вина и сожаление — его постоянные спутники по жизни. Психанув, я вылетаю из квартиры, но Богатырев задерживается.

— Прошу прощения за то, что так вышло. И не волнуйтесь, пожалуйста, это вредно, — обращается он к моей матери с участием и сыновьей заботой. — Всего доброго. Берегите себя, а за них я головой отвечаю.

Я оборачиваюсь, растерянно вслушиваясь в их разговор. После всех гадостей в свой адрес Даня проявляет уважение и доброту. Для него мать остается матерью, несмотря ни на что. Родителей не выбирают. Ради меня он пытается наладить мосты, потому что знает цену семейным узам. Сам ее заплатил в прошлом — и не хочет, чтобы я потеряла родного человека из-за него.

— Будь ты проклят! — получает в ответ прощальную оплеуху.

— Мама! — выкрикиваю укоризненно, глотая слёзы обиды.

За что она так с ним? Казнен без суда и следствия.

— Я давно проклят, — смиренно хмыкает он, переступая порог.

На улице пасмурно. Данила раскрывает зонт надо мной, отдает его мне, а сам широкими шагами идет под накрапывающим дождем к мрачному, как он сам, внедорожнику. Загружает сумки в багажник, обходит машину, через стекло машет рукой Максу, который играет на телефоне в ожидании нас.

Даня распахивает переднюю пассажирскую дверь, приглашая меня в салон, но я закрываю ее, упрямо взмахнув волосами, и приближаюсь вплотную к нему. Он замирает, пристально следит за мной, не мешая, будто изменил тактику — он больше не действует нахрапом, а терпеливо принимает любой мой шаг навстречу. Подтянувшись, я заботливо стряхиваю капли с его пепельной макушки, провожу ладонью по затылку, спускаю на плечо — и поднимаю зонт над нашими головами, чтобы вдвоем спрятаться от дождя.

— Даня, подожди, — зову ласково. На своем имени он привычно смягчается, словно это секретный код, который активирует в железном солдафоне простые человеческие эмоции. — Я хотела бы извиниться за то, что тебе моя мать наговорила. Не принимай близко к сердцу ее слова.