Книга Мой гадский сосед, страница 97 – Аня Леонтьева

А потом время снова несётся стремительно, когда отпускает и накатывает усталость, и оно так быстро кончается, с каждым разом его всё меньше, а боли больше.

— Маша, слушай меня, — склоняется надо мной акушерка.

У неё красивые голубые глаза, добрые и голос спокойный и уверенный.

— Сейчас ты должна собраться с силами и за две потуги родить нам ребёночка.

— Я не могу, — шепчу сиплым голосом, потому что от крика сорвала голос.

— Надо, Машенька!

— Не могу, — плачу от бессилия, чувствуя, что боль снова возвращается.

— А ну-ка, соберись, — прикрикивает на меня. — Кто, если не ты!

И я вцепляюсь в ручки опостылевшего стола, давлю на них, кричу и тужусь из последних сил.

— Головка, — чеканить акушерка, — ещё!

Тужусь.

— Плечики! Молодец! Давай!

Я чувствую лишь одну сплошную боль, мне кажется, что меня разрывают наживую.

— Готово! Маша ты молодец! — кричит радостно акушерка, и почти сразу раздаётся детский плач, выдыхаю, практически отключаюсь от происходящего полностью, пока не слышу это.

— Здоровый какой мальчуган!

— Что? — сиплю сорванным голосом и даже пытаюсь приподняться. — Какой мальчуган? Дочь! У меня дочь!

— Маш, спокойно, — подходит акушерка, и показывает мне сморщенное красное личико моего ребёнка, а потом приподнимает пелёнку, и я отчётливо вижу маленький писун.

— Но, но… как?

— Бывает и такое, — жмёт плечами, — главное, что жив, здоров, вон как надрывается.

Сын и вправду орёт очень требовательно и громко, пока его моют и пеленают.

— Настей назвать хотели, — оторопело произношу, понимая, что у меня всё приданное розовое, вся комната детская розовая, коляска розовая, да что там с вещами. Я уже столько нафантазировала, как буду косички заплетать, куклы покупать… А тут же всё переосмыслить надо…

А медведь, как он ворковал над животом, всё «доней» ласково называл, и про меня всякие несерьёзные гадости, будто по секрету, шептал.

А теперь…

— Так, Мария, ничего не знаем, — посмеивается медсестра, — забирай мальчишку. За девочкой в следующий раз. Всё, Колька у тебя.

— Колька, — повторяю я и начинаю плакать. — Етижи-пассатижи!

— Ну, ты чего, — подходит акушерка и прикладывает к моей груди сына, — не рада?

— Я… Не знаю… — смотрю на то, как сын ловко присосался к груди, и сквозь всю эту маяту, боль, усталость, чувствую, как сильно забилось сердце, как от вида шлепающих губёшек, дыхание перехватило, и ком подкатил к горлу.

Сын заворочался, засопел, уткнулся маленькой пуговкой носа, затих.

— Колька, — погладила, еле коснувшись головки. — Николай Евгеньевич. Медвежонок, ты мой!

— Ну вот и умничка, — похвалила меня акушерка, аккуратно забирая недовольно заворчавшего сына. — А теперь отдыхай, чуть позже обрадуешь мужа.

Медведьевич, будет в шоке!

— Наська, а, ну ка отстаньте от Тумана! Коля, ты же старший, смотри за ней!

Выхожу на крыльцо и наблюдаю, как это варварица мелкая, навешивает на пса весь репей, который нашла за калиткой. А Колька, засранец, ей помогает. И бедный Туман, который смиренно ждёт, когда человеческие детёныши наиграются, походит на дикобраза.

— Мань, ну чего выскочила? — спускается с лестницы, стоящей у нового сарая, Женя, и скидывает с пояса ремень с инструментами, предусмотрительно убирает подальше от наших детей. Знает, чем может быть чревато забытые и вовремя не спрятанные «интересные штуковины». Ладно, если просто засунут куда-нибудь, так что фиг найдёшь, самое страшное будет, если найдут им применение.