Книга Ледокол, страница 47 – Аня Леонтьева

— Почему ты бандитом стал? — выпалила я, и зажмурилась, ожидая, что сейчас меня поставят на место.

— Тебе зачем? — вздохнул он. — В душу ко мне залезть решила? Понять? Пожалеть?

— Кир! — я отстранилась, но он тут же привлёк меня к себе обратно. — Мне просто интересно, не хочешь, не говори.

— Были на то причины, жизнь так сложилась — наконец отвечает он, — я сделал свой выбор, ни о чем не жалею, и тебе не советую.

Да я уже поняла!

— А когда мы с тобой в первый раз встретились, там, в автобусе, ты из тюрьмы вышел?

— Да, — он снова зарылся пальцами в мои волосы, чуть стянул у головы, приподнял мою голову. — Ну, чё молчишь? Спрашивай?

— Что спрашивать? — я пытливо заглянула в его холодные глаза. Он прищурился, тоже разглядывая меня.

— За что я сидел, спрашивай.

— А ты ответишь? — усмехнулась я и, дёрнув головой, освобождаясь от его хвата, опять уткнулась носом в его грудь.

Вот бы так всю жизнь пролежать. Жаль, что есть хочется.

— А ты попробуй, ты же упрямая, настырная…

— Кто бы говорил, — перебиваю его, — ледокол Ямал!

Он улыбается, и его лицо совершенно преображается. Он и так симпатичный мужчина. А сейчас и вовсе. Уходит эта вечно суровая маска. Разглаживаются хмурые складки. Словно трещина бежит по камню.

— Тебе идёт улыбка, — заглядываю в его лицо.

— А тебе идёт, когда твой рот занят, — ухмыляется он, и обводит мои губы пальцами. Я провожу по ним кончиком языка, затаиваю дыхание.

— Ты зря это делаешь, — говорит Кир.

— Что? — выдыхаю я.

— Зря, думаешь, обо мне положительно, допускаешь какие либо чувства ко мне. Я не купаюсь в крови младенцев, и не насилую женщин, но я не тот, кем сейчас тебе кажусь. Я не милый, трогательный мальчик, скрытый за суровой маской. Я чудовище, и сволочь, и сидел за убийство. Так что взбодрись, красивая, и займись делом, — он давит на мои плечи, спуская вниз.

Так сурово и жёстко возвратил на землю.

— Мне домой надо, завтра на работу, — выворачиваюсь из его рук.

— А мне не нужно сосать целый день, — ловит и возвращает назад, — сделаешь минет, и пойдёшь домой.

— Я не буду, — упрямлюсь я.

Было же так хорошо. Вот сволочь разрисованная!

— Чё это? — приподнимается на локтях Кир. — Я же только что тебе казался симпатичным!

— Поверь, Кир, я на обольщаюсь на твой счёт…

— Обольщаешься, Юля, потому что ты постоянно испытываешь моё терпение, играешь. Думаешь, что я такой благородный, не найду способ, как причинить тебе боль.

— Хорошо. Что ты хочешь? Чтобы я каждый раз тошнила от тебя, орала под тобой, ревела и умоляла?

— Я хочу, чтобы ты чётко понимала ту черту, за которую не стоит заходить, — Кир садиться, опираясь локтями о согнутые колени.

— Я понимаю, — упрямо выпячиваю подбородок, и тоже сажусь.

— Да ты даже близко её не видишь, — усмехается он, — я вчера был так близок к тому, чтобы свернуть тебе шею, когда мне доложили, что ты тусуешься в компании мужиков левых…

— Доложили? — переспросила я. — Ты, что следил за мной?

— И не зря, красивая, — Кир встаёт, берёт сигареты и закуривает. — Может тебя здесь запереть. Буду трахать, усмирять потихоньку, пока совсем шёлковая не станешь.

— Кир, ты же шутишь? — взвилась я. — Это уже совсем за гранью!

— Не верещи, — притягивает к себе, и взваливает на плечо, встаёт, и хлопает по ягодицам.