Книга Машенька и полковник Медведев, страница 39 – Аня Леонтьева

Прямо таю, глядя на него.

— Чего желает моя Машенька? — он картинно задирает бровь, лукаво поглядывая, как я безуспешно пытаюсь справиться с его безразмерной футболкой, чтобы не выпасть из неё окончательно.

— Хочешь шаверму? Как человек, который ею питается, я знаю лучший ресторан: там готовят божественно, а заказы доставляют в любую точку города в любое время.

— Чёрт! Я с тобой весь дефицит загублю и растолстею, — досадливо морщусь, тут же понимая, что внутри скребёт от голода, и именно шаверму я сейчас хочу больше всего на свете.

На дворе глубокая ночь, а я собралась «закинуть» в себя добрых пятьсот калорий. Ох, бегать мне потом не один километр.

— Не говори глупостей. Если хочешь, есть — надо есть, — отрезает Медведев, уже что-то, быстро набирая в телефоне.

Ему-то что, ему легко: вон какая махина, сплошные мышцы, хоть бетон жуй — всё уйдёт в энергию. А мне только дай волю — сразу на боках отложится.

— Кирилл, — тихо зову я, пытаясь заглянуть ему в глаза. - А я буду тебе нравиться, если поправлюсь?

Кирилл замирает, отрывает взгляд от экрана и смотрит на меня непривычно серьёзно. Потом делает резкий выпад, притягивая меня к себе и вжимая в своё горячее тело.

— Глупая, — тихо выдохнул он, и в этом слове не было издёвки — только бесконечная нежность, от которой внутри всё сжалось. - Ты хоть представляешь, что ты для меня значишь?

Я как зачарованная смотрю в его глаза, пытаясь уловить привычную насмешку, но там светится лишь эта до боли искренняя нежность.

— Нет, не представляю, — шепчу я, проводя ладонями по его широким, твёрдым плечам, словно проверяя, не сон ли это.

— Ну, так знай, — он наклоняется, и его тёплое дыхание касается моего лица. Он трётся носом об мой нос — щекотно, до мурашек и до боли приятно. – Я люблю тебя. Всю. Любую. Разную. Даже когда ты бесишь меня своей упёртостью, даже когда сама себя накручиваешь — всё равно люблю. Ты самая красивая, Маш. И не дам тебе ни единого шанса сбежать. Я тебя никогда не отпущу, поняла?

Я готова плакать и смеяться одновременно. Ещё пару часов назад я была уверена, что всё кончено, что между нами — непреодолимая пропасть, а я — лишь глупая влюблённая девчонка, а сейчас он признаётся мне в любви и держит меня так крепко, что у меня нет ни единого шанса усомниться в его словах, но я попытаюсь.

— Семьдесят кило? — шучу я, задирая бровь.

Он лишь хмыкает, даже не пытаясь поддержать игру в «страшные цифры».

— Восемьдесят? — я не унимаюсь.

Ноль реакции.

— Девяносто, — шепчу я самым страшным тоном, на который способна.

— Вся моя, — наконец произносит он, и тут же норовит в губы впиться, но я отстраняюсь, прижимаю палец к его губам.

— Я люблю тебя, — шепчу и сама целую.

Утро в управлении началось не с пиздюлей, и это уже было добрым знаком. Хотя, когда меня вызвали к Шелестову, подозрения были самые нехорошие.

Шёл по коридору, прикидывал, где мог накосячить и как буду оправдываться. Но меня ждал сюрприз.

Шелестов встретил меня подозрительно довольным и бодрым: с порога предложил дерябнуть по маленькой его наградного коньяка и признался, что всегда в меня верил.

В чём подвох, выяснилось позже, когда мы всё же приложились к армянскому «Арарату», занюхав рукавом.

Шелестов уселся в кресло, хлопнул ладонью по столешнице и произнёс: