Книга Игра Бродяг, страница 307 – Литтмегалина

Щеколда дрогнула. Пальцы дрожали, потому что весь Молчун дрожал от холода, но щеколда мало-помалу сдавалась. Щелк! — она сдвинулась до упора. Молчун растворил ставень, подтянулся и ввалился внутрь, никак не попытавшись смягчить удар о земляной пол. Внутри! Он облегченно вздохнул и запер окно — как было.

Он прилег, опершись спиной о кладку дров, дыша отчего-то хрипло, словно после бега. Однако же в темноте, защищенный от дождя, он быстро успокоился. В сарае витал аромат свежей древесины (недавно хозяину пришлось залатать крышу), и Молчун с удовольствием втянул этот запах ноздрями. Находиться здесь было почти приятно. Так легко представить, что он в безопасности, пусть даже в любую минуту в сарай может войти кто-то из хозяев — одной стеной сарай примыкал к дому, сообщаясь с ним дверью. Прижмись Молчун к двери ухом, то услышал бы, как они ходят по комнате, разговаривая и переругиваясь друг с другом. Он предпочел не думать об этом. Ему нравилось ощущать себя в замкнутом, закрытом от мира пространстве. Как будто нет снаружи, только это внутри, где он сжался в клубок.

Впрочем, голод не долго позволил ему расслабляться. Наглый, как матерая крыса, Молчун поднял деревянную крышку, закрывающую лаз в погреб. Минуту он медлил, прислушиваясь, прежде чем поставил ногу на перекладину хлипкой лестницы и ощупью спустился в кромешную тьму. Впрочем, зрение здесь ему и не требовалось — он успел хорошо изучить все в предыдущие разы. Он всегда был осторожен, брал понемногу, незаметно, понимая, что если хозяева догадаются о воришке, то в следующий раз его приготовятся встретить как полагается.

И все же сегодня Молчун был какой-то странный. В ушах тихо-тихо звенело. Как будто что-то повернулось в его голове; теперь он был не так уж уверен, что ему следует осторожничать, пытаясь не усложнить себе будущее. Так же как человека, летящего в пропасть, не заботит ничего, кроме сиюминутных ощущений. Он скинул крышку с ближайшей бочки, запустил грязные руки в соленую жидкость и выхватил из нее огурец, который тут же с громким хрустом уничтожил. Второй огурец не пришелся ему по вкусу, и Молчун швырнул его на пол, а следующий достал лишь для того, чтобы бросить сразу. Ему захотелось устроить погром в их маленьком сыром погребке. Пусть догадаются о крысе и почувствуют отвращение. Он взял яблоко и, сидя на промозглом земляном полу, сгрыз его. Поутих голод, но не злоба.

После солено-острых огурцов Молчуна охватила жажда. Он давно заприметил тот круглый бочонок с пробкой в боку, но прежде не решался на подобную дерзость. Вцепившись в пробку ногтями, Молчун попытался вытянуть ее, но пробка сидела туго. Тогда, неуклюже встав на колени возле бочонка, он ухватил пробку зубами и все-таки вытащил ее, едва не захлебнувшись вином, хлынувшим ему в рот. Это был первый раз, когда Молчун попробовал вино. Оно оказалось скорее терпким, чем сладким, не то чтобы приятным на вкус, но Молчун все равно расслабил горло, позволив вину хлынуть внутрь. Вино стекало по его подбородку, намочило его одежду, лужа вина растеклась по полу, и Молчун чувствовал себя липким, словно в подсыхающей крови, которая хлестала из бочки, как из раны. Когда бочка опустела почти наполовину, поток вина остановился. Молчун наклонил бочку на себя и сделал еще глоток, и еще. Он закашлялся.