Книга Синие цветы II: Науэль, страница 26 – Литтмегалина

— Мне тоже, Элле.

Я не находил сил отстраниться. Глаза жгло.

— Отпусти меня, пожалуйста, – я просил его о большем, он и не представлял, о чем.

И только из неведения он отпустил. Я нерешительно смотрел на него.

— Я пойду?

— Как хочешь.

Я уже отдалился на некоторое расстояние, когда он сказал мне:

— Все будет хорошо. Правда.

— Конечно, – согласился я, не останавливаясь. С кем-то, где-то, не со мной у тебя все будет хорошо, в этом нет сомнений, Элле.

Я позволил себе оглянуться только когда отошел достаточно далеко и уже не мог рассмотреть его среди зеленых зарослей.

Дома ко мне привязалась мать. Я метнул в нее короткое «отъебись», и она вышла из моей комнаты, пораженная тем, что, после семи лет игры в молчанку, я заговорил с ней, даже если сказать кроме этого единственного слова мне было нечего. У меня были колечки в мочке левого уха и привычка дергать за них, и я бродил из угла в угол моей тесной комнаты, швырял вещи на кровать, курил сигарету за сигаретой и бросал окурки на пол, теребил сережки, не замечая, что уже потекла кровь. Один раз я присел на кровать и громко, совершенно по-детски, зарыдал. Это горе было внутри меня, но моя голова отказывалась его принять. Я перестал плакать так же резко, как начал. Отыскал под матрасом заначку – свернутый в квадратик тетрадный лист. Развернул, жадно втянул весь порошок в ноздри. О, мой любимый анальгетик.

Чувствуя блаженное отупение, собрал свои пластинки, кассеты, завернул в свитер, чтобы не повредить при перевозке. Вырвал из журналов страницы с самыми любимыми фотосессиями. Косметика, шмотки. Какой-то набор блестящей девочки. У меня была пара книг, которые подарил мне Эллеке и которые я так и не прочел. Я и не подумал взять их с собой. Мне хотелось разорвать невыносимую связь между мной и Эллеке полностью. Никаких памятных вещей, никаких воспоминаний. Забыть его, этот город, все, что здесь со мной происходило. Только еще одно дело… та самая видеозапись. Гребаная гостиная Порошка. Его диван цвета подгнившей кукурузы.

— Ты что же, бросаешь меня? – обвиняющим тоном спросила мать, когда я с рюкзаком вышел в коридор.

Меня охватил холодный гнев. Я стиснул ее скулы пальцами, повернул ее бледноглазое лицо к себе. У моих глаз был тот же омерзительный блекло-серый цвет.

— Я тебя ненавижу, – сказал я шепотом. – И отца ненавижу. Всех.

Я представил, как в ней растет боль. Зреет, подчиняя все ее существо. Представил настолько явственно, что казалось, то маленькое злобное нечто, что я поместил в ее тело силой воображения, становится реальным. Хотя я не верил в проклятия, мысленно я проклял ее. Она застыла. Наверное, она по-настоящему меня испугалась.

Я вышел из дома. Моя куртка была слишком теплой для такой погоды, но холода приближались. По пути на вокзал я заглянул на почту и отправил кассету на местное телевидение. Едва ли они решатся это показать, но Человек-Порошок заметная персона в городе. Копии пленки быстро разойдутся по рукам. Через несколько дней все станет известно всем… И обо мне тоже, но меня здесь не будет. Странно, но предвкушая, как моя омерзительная тайна обнажится для всеобщего обозрения, я испытывал громадное облегчение, и даже шаг мой стал пружинистым, легким. В тот вечер я на свой лад верил, что все будет хорошо: я смог бросить Эллеке и, значит, смогу его забыть. Никто не втопчет меня в грязь, никогда. Лучше я сам брошу себя в нее, отойдите от меня, я сделаю это сам.