Книга Синие цветы II: Науэль, страница 154 – Литтмегалина

— Да? Что-то мне совсем не страшно. Видимо, это означает, что моя совесть чиста, – фыркнула я.

Мы стряхнули снег с одной из лавочек и сели. Отсюда мы бы расслышали скрип снега на аллее, но темнота не позволяла нас увидеть. Мороз начинал пробирать, и я прижалась к Науэлю. Он обнял меня. Сейчас это показалось таким естественным, как будто так было всегда.

— Ты согласишься взять меня обратно? – спросил Науэль.

— Зависит от того, что ты мне скажешь.

— Ты была права. То, что ты сказала обо мне – правда.

— Хорошее начало. Продолжай.

Я увидела, как в темноте сверкнули его зубы, но когда он заговорил, его голос звучал серьезно:

— Я был так несчастен все время… так безнадежен, как будто меня заперли в гроб и бросили на дно моря. Потом началась вся эта беготня, и мне стало легче. Я объяснял это скорым финалом. Но стоило тебе вышвырнуть меня вон, как я понял, что дело было в твоей близости. Потом тебя похитили… я отправился за тобой… и чувствовал такой ледяной ужас. Он был сильнее, чем любое чувство в прошлом. И все мои причины вдруг стали не крепче размокшего картона. Я как будто вышел из собственного тела, взглянул на себя со стороны: глупого, жалкого, бултыхающегося в своих страданиях, как абортированный уродец в формальдегиде, всю мою жизнь. Зачем я все усложнял? Зачем держался от тебя подальше, если хотел быть с тобой? Зачем я постоянно врал себе? У меня как будто открылись глаза. Это… это даже нельзя объяснить! Это было… озарение.

Я смотрела на него до тех пор, пока не почувствовала, что мой взгляд стал слишком уж пристальным. Иногда дураки совершают невозможное. Потому что слишком глупы, чтобы остановиться, и продолжают пробовать.Потом я вспомнила о его отце. Я не сомневалась, что последствия этого видения реальны, но не чувствовала тяжести после своего поступка. Как будто я просто сорвала со стены грязный плакат. Не знаю, как однажды расскажу об этом Науэлю.

— У тебя есть сигареты? – спросила я.

Науэль достал пачку.

— Две, – он улыбнулся. – Пусть они будут последними – при любом исходе. Давно пора бросить.

— Тогда надо получить от них максимум удовольствия.

Мы сделали по одной затяжке и поцеловались. Губы Науэля были горько-сладкими на вкус. Я заметила, что уже могу различить черты его лица – светало.

— Если мы останемся в живых, чего бы ты хотел?

— Просто быть с тобой.

— Не думай, что я окончательно с тобой помирилась. Тебе еще придется за мной побегать, – я стряхнула с сигареты пепел.

— Видимо, – кивнул Науэль.

— А чего еще ты бы хотел?

— Понятия не имею. Чтобы меня оставили в покое. Не бегали за мной с камерами, не печатали мою рожу в газетах. Впрочем, так оно и получится, поскольку нам придется спрятаться под чужими именами.

— Еще?

— Ну, – он замялся, – некоторые из моих психиатров советовали мне, в психотерапевтических целях, изложить худшие события моего прошлого в текстовом виде. Я несколько раз начинал, но бросал. Но, хотя я пока не готов говорить о себе, мне хотелось бы написать историю о ком-то, с кем случалось нечто подобное. Может быть, тогда я освобожусь окончательно. К тому же я люблю поганить бумагу. Даже черканул пару-другую журнальных статеек.

— А я хочу дом. Настоящий уютный дом. Красивую спальню. Много-много книг. И комнатных растений.