Книга Синие цветы I: Анна, страница 323 – Литтмегалина

— Хм. Думаешь, Дьобулус знал о действии таблеток?

— Помнится, он выпорол из-за «синих семян» одного из своих парней…

— Однако правильные выводы ты для себя не сделал.

— Почему же не сделал. Потом еще и предостережения Эрве добавились… Я принимал синие таблетки только при тебе.

— Спасибо за те счастливые часы… Но если Дьобулус был в курсе, почему он не вмешался?

— Он странный тип. И всегда выбирает журавля в небе.

— О чем ты?

— О потенциальной выгоде.

— А она есть?

— Если он ничего не сделал, значит, есть, – Науэль сжал губы.

Мы поднялись на шоссе, сливаясь с потоком машин. Чинно-благородно миновав полицейский пост на краденой машине с номерами, которые Науэль оторвал у развалюхи возле карвальской городской помойки и подкрасил масляными красками, мы въехали в Льед. Еще несколько месяцев назад Науэль был олицетворением этого города: модный, наглый, раздражающий, частенько с крупной суммой в кармане, категорически отрицающий возможность сверхъестественного. Однако с тех пор ему столько раз пришлось принять на веру невероятное, что в своем текущем ментальном состоянии он был куда ближе к типичному ровеннцу, чем к жителю роанской столицы.

За поворотом мы увидели афишу «Бинго». Ту самую, где Бинго пихал себе в рот пистолет. Сейчас представленный на ней человек казался не имеющим никакого отношения к Науэлю. Разве что прослеживается отдаленное внешнее сходство.

— Теперь ясно, от чего он съехал, – протянул Науэль, глядя на афишу. – Бинго жрал синие таблетки пачками. Денег на билет в Ровенну не было. Пришлось стрелять своих. Мой фильм запретят, точно запретят, когда все вскроется.

Я вздохнула.

— Это очень в твоем духе – переживать из-за посредственного фильма, когда мы сами оказались в водовороте таких событий.

— Но этот посредственный фильм – мой лучший, – возразил Науэль.

Я не стала препираться с ним. Я рассматривала знакомые улицы, и они казались мне призрачными, словно уже были поглощены прошлым. Вероятно, это наш последний визит в Льед. Хотя я родилась в этом городе, тоски от мысли о расставании с ним я не чувствовала. Науэль же нахохлился, притихнув.

— Ты расстроен?

— Просто слегка выбит из душевного равновесия. Здесь было много хорошего и еще больше плохого, но я всегда ощущал себя на своем месте, хотя Дьобулус настаивал, что токсичная среда Льеда оказывает на меня разрушительное воздействие.

— То есть ты расстроен, – констатировала я.

— Наверное, – согласился Науэль, и это был прогресс. – Дальше я поведу. Я знаю путь.

Мы добрались до белых улиц и свернули к шикарному парку за витой оградой.

— Нам в парк? – удивилась я.

— В усадьбу. Ровеннцы любят окружать себя природой.

Те ровеннцы, которые могли позволить себе окружить себя природой (и это в центре Льеда, где толстосумы устраивают аукцион за каждый метр!), также были вынуждены окружить себя телохранителями. После до нелепости церемонного приветствия с шестью высоченными ровеннскими охранниками мы проехали в зеленое нутро парка. Далее мы вышли из машины и направились по расчищенной от снега аллее. Я рассматривала статуи и фонтаны, и от избыточной роскоши у меня сводило скулы. Сам дом был больше обиталища Дьобулуса в несколько раз, и стены его были белы, как снег.

— Никогда не понимала тягу к избыточным пространствам. Вот прикольно – умереть от голода, заблудившись в собственном доме. Этот приятель Дьобулуса… чем он занимается? Умоляю тебя, скажи, что он сделал миллионы на продаже нейлоновых колготок.