Книга Синие цветы I: Анна, страница 249 – Литтмегалина

Еще секунду лицо Дитрека оставалось застывшим, как гипсовая маска. Потом его губы расползлись в диковатой улыбке. Я напряглась, уверенная, что сейчас ярость Дитрека все-таки одолеет его здравый смысл, и он набросится на Науэля с рычанием и безрассудством, но он продолжал улыбаться, бессмысленно, как по голове стукнутый:

— Кто бы знал, что ты станешь таким, как сейчас. Раньше ты мне нравился больше: когда-то давным-давно, когда ты был маленьким и тихим, смотрел испуганно и покорно, держал при себе свои недовольство и протест, если они возникали.

Науэль сверкнул зубами:

— Времена меняются. И теперь все стало совсем наоборот, ты заметил?

— Я тебя ненавижу, – бесцветно произнес Дитрек.

В темнеющей комнате Науэль поблескивал, как светлячок.

— А я с тобой развлекаюсь.

И тогда Дитрек заплакал. Очень тихо. Его горло спазматически сжималось, но слезы были скупыми и мелкими.

— Он плачет от злости, – пояснил для меня Науэль. – Ну хоть как-то.

Он не мешал Дитреку – ровно две минуты, потом встал, прошел через всю комнату и щелкнул по выключателю. Комнату залил свет, яркий и беспощадный, и Дитрек съежился в кресле, вытирая щеки. Науэль хлопнул в ладоши.

— Все, достаточно изливать свою боль.

Жмуря глаза от света, Дитрек достал платок и аккуратно высморкался. Хотя глаза у него были мокрые, черты лица хранили ледяную твердость.

— Выкладывай деньги, и можешь считать наш визит законченным, – сказал Науэль таким тоном, будто это он последние полчаса изнемогал от желания быть отпущенным на свободу.

— Я выпишу новый чек, – процедил Дитрек сквозь зубы.

— Нет, милый. Ты сгоняешь в банк и принесешь мне всю сумму наличными. Торопись, корпоративные рабы скоро разойдутся на ночевку по хижинам.

— Ты не способен заглянуть в банк и поставить свою гребаную подпись? – закричал Дитрек так, что стекляшки на люстре зазвенели.

— Не-а, – лениво протянул Науэль. – Влечение к пороку, возникшее в столь раннем возрасте, загубило на корню тягу к образованию. А в банке мой крестик не прокатит.

— Я не оставлю тебя в моем доме без надзора.

Науэль широко зевнул, показав нежно-розовую внутреннюю поверхность рта.

— А у тебя есть выбор?

Дитрек дрожащими от злости пальцами сгреб предыдущий чек со стола. Когда он проходил мимо меня, я вжалась в диван. Науэль проследил за Дитреком безразличным взглядом. Руки в карманах и расслабленная поза, ускользающая полуулыбка – Науэль Вилеко каким он желает быть.

— Только попробуй что-нибудь устроить! – крикнул Дитрек, прежде чем выскочить на улицу, где черными блестящими струями лил дождь. – И не смей ляпать свою жвачку на мебель!

Только когда машина Дитрека скользнула мимо окна, я наконец-то смогла вдохнуть достаточное количество воздуха.

— Не обязательно дрожать с головы до хвоста, – сказал Науэль, преображенный в одну секунду – погасивший свой свет, сдержанный и неулыбчивый, витающий мыслями далеко отсюда, дергающий за кончики своих коротких волос в тайной надежде, что они от этого быстрее отрастут – Науэль Вилеко как он есть.

— Кто этот человек?

— Наш разговор прояснил более чем достаточно, – достав изо рта жвачку, Науэль прилепил ее к нижней поверхности столешницы журнального столика. – Есть хочешь?

— Даже думать о еде противно.

Науэль положил пластинку на проигрыватель, и комнату наполнили холодящие, чистые звуки вступления «Ореола». Прибавив громкость, Науэль закрыл глаза на секунду, пропитываясь музыкой, растворяясь в ней, как кусок сахара в теплом молоке. Отлучившись в кухню, он вернулся с чашкой горячего чая, которую подал мне.