Книга Синие цветы I: Анна, страница 204 – Литтмегалина

События дня, все эти крики на телевидении и разговор с Дьобулусом встревожили меня. Фраза Эреля «чую войну» непрестанно крутилась у меня в голове. Почему бы роанцам не быть более сговорчивыми? Почему бы ровеннцам не быть менее упрямыми? Зачем так безоглядно разжигать вражду? И откуда у Дьобулуса такое количество сведений о правителе Деметриусе?

По итогу переговоров Роана потребовала возвращения на родину более полусотни роанцев, находящихся под судом или отбывающих наказание на территории Ровенны, аргументируя это тем, что выносимые Ровенной приговоры все чаще становятся причиной конфликтов. Также Роана настоятельно рекомендовала наложение временного моратория на смертную казнь в Ровенне. На требование ответили отказом, на рекомендацию резкой неприязнью. Почему? Ведь гораздо легче пойти на мировую и завершить эту грызню. Я не понимала все это. Конечно, я совсем не разбиралась в политике, но действия обеих сторон казались мне глупыми. «Они не договорятся, – думала я, засыпая под утро. – Не договорятся».

Весь следующий день, сидя в кабинете Дьобулуса, я следила за продолжением баталий, курила и пила вино, цедя каждый бокал по два часа. Конфликт обрастал новыми претензиями, собирал на себя всю грязь, как катящийся пластилиновый шарик. Не слишком ли много последствий из-за одной свернутой морды, пусть даже такой упитанной?

Несколько раз Науэль пытался отвлечь меня от моего занятия, нависая над душой и демонстративно кашляя. Кашлять ему удавалось без усилий, потому что в кабинете из-за моих сигарет топор можно было вешать. Тем не менее его попытки не увенчались успехом – я только отмахивалась. Не то чтобы мне на самом деле было настолько не до него, но, помня о его вчерашнем поведении (даже если оно больше рассмешило меня, чем разозлило), я не считала обязательным для себя бежать по первому же его зову. И по второму. И по третьему. И по всем последующим (он был настойчив). По правде, мне просто не хотелось его видеть. Он надоел мне как что-то слишком яркое, навязчиво бросающееся в глаза. Я не перестала считать его другом, но мне было лучше без его раздражительности, зубоскальства и взглядов исподлобья. По крайней мере сегодня.

Совершенно издерганная и нетрезвая, к ночи я задремала в кабинете, и Дьобулус отнес меня в мою комнату. Он посидел возле меня на кровати, перебирая мои волосы. Полуспящая и полупьяная, я была лишена моральных ограничений, и моя симпатия к нему распростерлась свободно. Какая-то часть моего существа, самая необласканная и забытая, тянулась к нему, стремилась свернуться и согреться на его ладони, укрыться под его пальцами. Дьобулус дождался, когда меня сморит сон, и после этого ушел.

Проснувшись утром, я обнаружила на одеяле салфетку с сообщением от Науэля: «Обрати на меня внимание». Перевернув салфетку, я увидела на ее противоположной стороне собственную рекомендацию постричь волосы. Ниже было написано: «Поговори со мной».

— Ты наконец добрался до своей кровати, надо же, – вслух произнесла я, хотя мне было все равно, где он ночует. После пробуждения я отчетливо ощущала холод, сковавший сердце.

Оттягивая встречу с Науэлем, я заглянула к Дьобулусу и от него узнала, что переговоры завершились полным крахом – стороны расстались в состоянии крайнего раздражения. Мы посидели, болтая ни о чем, пока я приводила нервы в порядок, и, когда Науэль заглянул в кабинет, одновременно бросились друг другу в объятия, едва не стукнувшись лбами. Науэль вылетел, злобно хлопнув дверью, а мы отстранились и продолжили разговор. То ли оттого, что меня занимало другое, то ли потому, что стоило мне прикоснуться к Дьобулусу, сразу представлялось искаженное от ярости лицо Науэля, но мои планы насчет Дьобулуса утратили силу. О чем, впрочем, я не намеревалась ставить в известность Науэля, чтобы он не тешил себя убежденностью, что его оскорбительные приказы способны на меня повлиять.