Книга Синие цветы I: Анна, страница 132 – Литтмегалина

Я устроилась на стуле для пациентов (не слишком удобный) и, чтобы не скучать, взяла журнал, извлеченный Науэлем из ящика.

— Ничего важного, – Науэль небрежно зашвырнул записную книжку обратно в ящик. – Смотри-ка, тестовые картинки. Скажи мне, что ты видишь, и я скажу, что из этого тебе глючится. Что у нас на этой? – он показал карточку. – Гомосексуализм. А на этой? Тоже гомосексуализм. А на следующей? Вы не поверите, но…

— Это же просто маленькая девочка в шляпе, – не выдержала я.

— Именно. Маленькая девочка, которая никогда не родится в мире, где довлеет гомосексуализм.

— В мире не довлеет гомосексуализм!

— А в этом кабинете – довлеет, – Науэль с нахальным видом откинулся на спинку кресла. – И поверь мне, это только начало.

Я поморщилась и наклонилась к журналу.

— Опять этот урод Улей, – я ткнула пальцем в статью. – Его злой язык – скорее порок, чем талант.

— Ну не скажи, – возразил Науэль. – У него много читателей.

— Копаться в нижнем белье, порочить людей – самый легкий способ привлечь к себе внимание.

— Разумеется, легкий, но почему бы им не воспользоваться?

— Какое право он имеет выискивать, выслеживать, а потом трясти на публике всем этим грязным бельем, которое ему удалось собрать? Он просто портит знаменитостям жизнь.

Науэль хмыкнул.

— А я вижу в нем руку справедливости. Эти люди зарыли свое дерьмо в землю и понадеялись, что вонь не поднимется на поверхность. Кто виноват, если их надежды обернулись крахом.

— «До следующей недели, любители гнусных сплетен, и помните – моих злобных ос хватит на всех», – прочитала я фразу, которой Улей заканчивал каждую свою статейку. – Как он крут, вы посмотрите на него. Хотя посмотреть как раз и не получится. Не удивлюсь, если он нагло врет. Потому и не раскрывает свою личность – опасается возмездия.

— Или остается инкогнито по другой причине. Может быть, он совсем близко от своих ничего не подозревающих жертв. Притворяется олененком, что пришел на водопой, как все. Может быть, они сами выбалтывают ему свои тайны после третьей бутылки. Я уверен, что он не врет.

— Тебя он тоже обрисовал как шлюху и наркомана.

— Каждый ребенок в этой стране знает, что я шлюха и наркоман. Где он солгал?

— Ладно. Но как бы ты себя чувствовал, если бы кто-то добрался до твоих сокровенных тайн, о которых, как ты надеялся, никто никогда не проведает? Перебрал бы липкими лапами все, до последней? – я все-таки пыталась достучаться до сострадания Науэля.

Он усмехнулся и ответил как можно небрежнее:

— Мое привычное существование было бы разрушено, а сам я повергнут в бегство.

— Вот видишь.

— Но я вряд ли бы злился на того, кто раскрыл правду обо мне. Это как когда напяливаешь на себя что-то идиотское, а потом видишь свою фотку в газете, да еще с ехидным комментарием касательно твоего прикида. Конечно, не испытываешь восторга по этому поводу, но все равно видишь, что здорово прокололся в тот вечер. Кто виноват, кроме тебя? Так же и с прошлым – я же все это надевал.

Сказанное Науэлем изменило ход моих мыслей, но не в том направлении, которое его бы устроило. Он просматривал журнал консультаций – методично, внимательно. Действие таблеток ослабело, и с его лица наконец пропало выражение взвинченной дурашливости. Свет настольной лампы сгладил его черты, смягчил вызывающий оттенок его волос. Большая часть кабинета была погружена в сонный полумрак, и неожиданно я ощутила себя уютно. Видимо, я так устала тревожиться, что просто не могла продолжать и успокоилась.