Книга Отпусти меня, страница 261 – Литтмегалина

— Если врач сказала, что в депрессии, значит — в депрессии. Вытащи-ка молоко из холодильника.

Надишь достала из холодильника пачку молока. Гортензия перелила молоко в кастрюльку и поставила ее на плиту.

— Я совершила ошибку, — призналась Надишь. — Нет. Я совершала одну ошибку за другой. И это привело к катастрофическому результату.

Она была рада, что обрела речь. Теперь она хотя бы могла кому-то пожаловаться. По крайней мере, пока снова не заткнет себе рот.

— Мы все совершаем ошибки, — небрежно пожала плечами Гортензия. — Автоматический приниматель правильных решений в нас не встроен. Уж ты-то должна это знать. Ты с хирургом живешь. У плохого хирурга ошибок на большое кладбище, у хорошего — на маленькое.

— Это меня никак не оправдывает, — резко возразила Надишь, задетая еще и тем, что кто-то осмелился усомниться в блестящем, незамутненном профессионализме Ясеня.

Гортензия прищурилась.

— Злишься? А у меня ведь тоже такое было — когда мой муж умер, я ополчилась на весь свет и на себя в первую очередь. Так что я тебя понимаю. Даже если и не одобряю.

— Что с ним случилось?

— Переходил дорогу. Думал о своем. Его сбила машина.

Надишь моргнула.

— Мне очень жаль.

— Не жалей. Это был удар, но я от него оправилась. И ты оправишься.

— Я никогда не восстановлюсь. Я безнадежно сломана.

— Все чинится. Даже люди.

— Это все ваш ровеннский иррациональный оптимизм, знаю, — запальчиво произнесла Надишь. — Зачем вы отрицаете реальность? Почему бы не признать правду, какой бы горькой она ни была? Ваш муж умер, его не вернуть. Мой друг тоже мертв. Нам остались только тоска, только осознание, что их с нами нет.

— Все люди рано или поздно умирают. Мы не вечные. Но это не значит, что мы теряем друг друга навсегда.

— О чем вы?

— У нас с мужем родились трое сыновей. Они уже давно взрослые, они сами родители. Когда я смотрю на детей и внуков, я вижу — мой муж продолжает жить. В каждом из них осталась его частичка. Твой друг, я уверена, тоже оставил что-то после себя.

— Это очень слабое утешение, — отчеканила Надишь. — Оно совсем мне не помогает. Как чувствовала горе, так и чувствую. Всегда буду чувствовать!

— Достань какао и сахар, — приказала Гортензия. — Левый шкафчик, нижняя полка.

Надишь подчинилась.

— Сколько тебе лет?

— Двадцать исполнилось.

— В двадцать все навсегда, а что не навсегда, то навечно, — фыркнула Гортензия. — Молодость и глупость почти синонимы. Мой покойный муж был меня на пять лет старше и на пятнадцать умнее. Он меня научил трем простым правилам: если дают — бери, хочешь сказать — говори, а говорят — так слушай. Ты ничего из этих трех вещей не делаешь. Потому и несчастна. А ведь у тебя все есть, чтобы быть счастливой: дом, любимый человек и призвание. Ты не как остальные несчастные кшаанские девочки, которые кроме своих глиняных скорлупок и мужей-скотов больше в жизни ничего не увидят. Тебе повезло. Три чайных ложки какао-порошка. Четыре ложки сахара.

— Да уж, повезло! — воскликнула Надишь. Притиснув к себе банку рукой в лонгете, второй рукой она сдернула крышку — так резко, что какао-порошок взметнулся облаком. — Какая прекрасная у меня жизнь!

— Ни одну, — покачала головой Гортензия. — Ни одну из трех.

Утром, дождавшись возвращения Ясеня с дежурства, Гортензия уехала. Ясень был вне себя от счастья, обнаружив, что Надишь заговорила, даже если ничего жизнеутверждающего она сказать ему не могла. Он поспал несколько часов и во второй половине дня снова отправился в больницу, а Гортензия вернулась, чтобы приготовить ужин. Несмотря на фрустрирующий диалог, состоявшийся между ними накануне, Надишь вышла к ней.