Книга Горячее свидание, страница 41 – Лера Титова

Не оглянулась.

Она просто —

подняла руку.

И коснулась стекла.

Не у шеи.

Не у лица.

Точно в центре.

Он увидел.

И коснулся с другой стороны — в том же месте.

Пальцы — в сантиметре.

Сердца — в одном ритме.

Я чувствую.

Я знаю.

Я с тобой.

Камера вернулась.

Они — нет.

Позже.

Марка повели обратно.

Костин стоял у двери.

С документами.

С лицом по стойке «смирно».

— Волков, — сказал он официально. —

движение.

Марк прошёл.

И в момент, когда их плечи поравнялись —

Костин не повернул голову.

Не сказал.

Не кивнул.

Но его рука — на долю секунды — коснулась шеи.

Так же.

Как она.

Как он.

Как их жест.

Марк замер.

*Он знает.

Он не просто помог.

Он — принял.

Он сказал: «Я с вами.»

Он сказал: «Я — не их.»

Он сказал: «Я — наш.»

Он не остановился.

Не обернулся.

Но в кармане —

сжал кулак.

И прошептал:

— Спасибо.

Я запомню.

Той же ночью.

Анна сидела в машине.

Дождь.

Тишина.

Телефон — в руке.

И вдруг —

звонок.

Номер — скрыт.

Она ответила.

— Это ты? — голос — мужской. —

Ты была на свидании?

— Да, — сказала она.

— Он коснулся?

— Да.

— А ты?

— Да.

— Камера… — он замолчал. —

Я видел.

Я смотрел.

Я знаю, что Костин повернул.

Он получил выговор.

Его предупредили.

Но он улыбался.

Анна закрыла глаза.

Он улыбался.

Он знал.

Он выбрал.

Он заплатил — и улыбался.

— Скажи ему, — голос дрожал, —

что он не один.

Что я видел.

Что я помню.

Что я…

я тоже касаюсь шеи.

Когда думаю о своей.

Когда боюсь.

Когда верю.

Она сидела.

Молча.

Потом — тихо:

— Спасибо.

Передам.

Она повесила трубку.

Подняла руку.

Прикоснулась к шее.

И прошептала:

— Мы не одиноки.

Они думали — сломают нас.

А мы заразили.

Мы стали языком.

И теперь —

все, кто касается шеи — с нами.

Самое страшное —

не когда тебя ловят.

Не когда тебя ломают.

Самое страшное —

когда ты думаешь:

«Я не заслужил любви.

Я не заслужил прикосновения.

Я не заслужил быть настоящим.»

А потом —

ты касаешься.

Ты целуешь.

Ты входишь в неё — и понимаешь:

я не в тюрьме.

Я в любви.

И это — настоящее.

___________________________

Она шла по коридору.

Не быстро.

Не медленно.

Как будто уже знает, что будет.

Как будто уже пережила это в мыслях тысячу раз.

Дверь.

Замок.

Щёлчок.

Она вошла.

Комната.

Маленькая.

Белые стены.

Стол.

Стулья.

И — кровать.

Одна.

Жёсткая.

С серым одеялом.

Он уже стоял.

Не у стола.

Не у двери.

У окна.

С закрытыми глазами.

Она закрыла дверь.

Повернула ключ.

Поставила сумку на стол.

— Марк, — сказала она.

Он открыл глаза.

В полумраке комнаты они кажутся бездонными, долгое время лишёнными света, и теперь они впитывают её, жадно, как выжженная земля впитывает дождь. В этот миг между ними рушатся стены, перегородки, социальные условности. Он перестаёт быть заключённым в робе. Они просто мужчина и женщина, разделённые метрами, но соединённые чем-то гораздо более сильным, чем закон.

Он делает шаг вперёд. Тяжёлый, неуверенный, словно идёт по краю обрыва. Она делает шаг навстречу. Расстояние тает. Когда они встречаются посреди комнаты, они не целуются. Он просто прижимает её к себе. Сила этого объятия сминает дыхание, его руки намертво скрещиваются на её спине, прижимая её грудь к своей груди. Он держит её так, будто всю жизнь ждал этого момента, будто боится, что если разожмёт объятия, она исчезнет, растворится в серых стенах тюрьмы.