Книга Горячее свидание, страница 40 – Лера Титова

Они хотят, чтобы я ошиблась.

Я не дам им этого.

Он смотрел.

Долго.

Она не коснулась.

Она никогда не сидит так прямо.

Она всегда держит руку у шеи, когда нервничает.

А сейчас — будто стена.

Как будто боится.

— Привет, — сказала она.

— Привет, — ответил он.

Пауза.

Длинная.

Тяжёлая.

Она не сказала «я с тобой».

Она не сказала «я не исчезну».

Она не коснулась шеи.

А я чувствую…

я чувствую, как внутри что-то рвётся.

Он открыл рот.

Закрыл.

Потом — тихо:

— Ты…

Ты касалась шеи?

Хотя бы раз?

С тех пор, как я в одиночке?

Она замерла.

Он знает.

Он чувствует.

Он знает, что я не касаюсь.

Он знает, что я молчу.

— Я…

Я боялась, — сказала она. —

Что они увидят.

Что поймут.

Что отнимут.

Он смотрел.

Не моргая.

— А если я скажу, — прошептал он, —

что я чувствую?

Что даже если ты молчишь,

даже если не касаешься,

я всё равно чувствую?

Что ты рядом?

Что ты не предала?

Что ты — моя?

Она кивнула.

Глаза — полны.

— Я верю, — сказала она.

— Тогда коснись, — сказал он. —

Прямо сейчас.

Пусть смотрят.

Пусть записывают.

Пусть знают:

ты — не их.

Ты — моя правда.

Она медленно —

подняла руку.

Прикоснулась к шее.

Он закрыл глаза.

И в этот момент —

в кармане —

вибрация.

Он не мог достать.

Но знал:

это — не от них.

Это — от кого-то внутри.

Позже.

После свидания.

Он получил пакет.

Официальный.

С печатью.

Внутри —

бумага.

Не от прокуратуры.

Не от администрации.

Простой лист.

Словно вырванный из блокнота.

И на нём —

одно предложение.

Рукой, которую он не знал.

«Не верь тому, что увидишь. Я знаю — ты чиста.»

Он смотрел.

Долго.

Потом — улыбнулся.

Они думают, что контролируют всё.

Что мы — в ловушке.

Что мы — одни.

Но они не знают:

даже здесь —

есть те, кто видит правду.

Кто не боится передать её.

Кто знает:

мы не просто влюблены.

Мы — не сломаны.

Он спрятал записку.

Под язык.

И прошептал:

— Спасибо.

Я не знаю, кто ты.

Но ты — не сбой.

Ты — надежда.

Той же ночью.

Она сидела в машине.

Дождь.

Тишина.

Подняла руку.

Прикоснулась к шее.

И прошептала:

— Я с тобой.

Я не исчезну.

Я не предам.

И даже если я молчу —

я касаюсь.

Даже если ты не видишь.

Даже если я боюсь.

Я касаюсь.

Потому что ты — моя правда.

Самое страшное —

не когда тебя ловят.

Не когда тебя ломают.

Самое страшное —

когда ты думаешь:

«Я один.

Меня не видят.

Моя любовь — тайна.»

А потом —

кто-то поворачивает камеру в стену.

Кто-то улыбается под выговором.

Кто-то делает то, что не должен.

И ты понимаешь:

ты не один.

Ты — уже не исключение.

Ты — начало.

________________________________

Он сидел.

Как всегда.

Спина — прямо.

Глаза — вперёд.

Руки — на коленях.

Свидание.

Очередное.

Под контролем.

Под наблюдением.

Она вошла.

Как всегда.

Шаг — ровно.

Взгляд — в него.

Сердце — за шиворот.

Села.

Он не сказал «привет».

Она — тоже.

Пауза.

Достаточная.

Достаточная для того, чтобы они смотрели друг на друга — и знали: это мы.

И в этот момент —

офицер Костин —

тот самый, с запиской,

тот, кто сказал: «Не верь тому, что увидишь»,

тот, кто получил выговор за «недостаточный контроль» —

— повернул камеру.

Не резко.

Не грубо.

Как будто проверял угол.

Как будто что-то не так с креплением.

Но на 15 секунд —

объектив уткнулся в бетонную стену.

Ни звука.

Ни движения.

Ни слова.

Только — пустота в глазах системы.

Она не замедлилась.

Не испугалась.