Книга Между "да" и "может быть". Искушение на девичнике, страница 80 – Екатерина Крутова

— Что ты собираешься делать? — просипел Митрофанов, дрожа так, что зубы клацали на каждом слоге.

Алена взглянула удивленно, но причина была не в вопросе. Она поражалась самой себе — как можно было прожить четыре года с этим жалким, безвольным слабаком?

— Ничего, — ответила просто. — Абсолютно ничего. Вы все сделали за меня. Спасибо, что упростил эту задачу, и желаю удачи. Она вам, определенно, пригодится. И прикрой уже нижнюю чакру — она работает, в отличие от отвечающей за мозги.

Алена развернулась и пошла, не оглядываясь, не обращая внимания на сыплющиеся вслед проклятия от Вики и умоляющие всхлипывающие увещевания Артема. Они становились все тише, пока не превратились в докучливое гудение, сродни комариному писку, а потом и вовсе затихли, уступив тишине соснового бора и свежей легкости воздуха, еще тронутого утренней прохладой.

Девушка миновала особняк, где допивали шампанское светские львицы, не повернула головы на их заинтересованные окрики и, спокойно сев в машину, навсегда покинула территорию имения Митрофановых. Душу заполняла не окрыляющая свобода, а требующая действий и достижений пустота.

Мосты сожжены. Долги отданы. Но перед началом новой жизни осталось сказать последнее «прости» и молиться, чтобы оно не опоздало на годы. Алена нажала кнопку вызова:

— Мам, ты не занята? Можно я приеду?

Глупо. По-мальчишески глупо было строить из себя романтика, расставлять книги, держать за ручку, чтобы в итоге упустить и принцессу, и деловой разговор. Они так толком и не обсудили предложение Татляна, а теперь Аленка махнула хвостом и скрылась в тумане, а работа и жизнь двадцати человек остались подвешены над пропастью. Фаркас встречал новый день злющим как черт — на самого себя, судьбу и дурацкие чувства, мешающие мыслить здраво.

Спал Дмитрий хреново. Ворочался, не мог устроиться — то жарко, то холодно, то тянет пить, то отлить. А короткие дремотные сны — все как один тревожные и горячие — об Аленке. Желание превращалось в одержимость и к пяти утра обернулось головной болью и ноющей ломотой в мышцах, как при похмелье от дешевого алкоголя. Плюнув на попытки уснуть, мужчина плеснул в кофейный порошок кипятка и вышел на балкон. Хотелось курить, орать и творить глупости. Но надо было думать и действовать осторожно — от него зависела не только удовлетворенное либидо, но и будущее работников «Станции».

Утренняя прохлада оседала моросью на обнаженном по пояс торсе. Кожа отзывалась мурашками и колкостью озноба. Голова постепенно светлела, а мысли перестраивались с плотского на деловой лад.

Предложение Татляна давлело над «Станцией» грозовым фронтом. Пятьдесят один процент звучал логично от того, кто планировал инвестировать и диктовал условия. Но эта мелочь — один несчастный процент не давал Фаркасу покоя. В нем скрывался тот самый дьявол мелочей — разница между хозяином и наемником, между голосом и эхом. Между свободой и красивой, золотой цепью на шее. Возможно, сложись вчерашний вечер иначе, они бы уже подписали кабальный договор. Получив желаемое в виде девушки, мужчина стал бы мягче и сговорчивее, но неудовлетворенность по всем фронтам бесила и требовала сатисфакции.

«Станция» никогда не была просто бизнесом. Это была их с партнерами точка силы, скелет братства, выкованный из мужского единства, смекалки и граничащего с гениальностью безрассудства. Отдать контрольный пакет чужаку, означало собственноручно вырвать из груди сердце и, заменив его живое и горячее на бездушный компьютер, вручить кому-то другому пульт управления. Даже если этот кто-то — старый матерый волк, чьи руки до сих пор пахнут порохом и кровью девяностых.