Книга Между "да" и "может быть". Искушение на девичнике, страница 106 – Екатерина Крутова

Потому, когда на экране засветилось сообщение от Фаркаса: «Конь бьет копытом у входа, принцесса», Алена даже не ответила. Молча сменила каблуки на удобную обувь, сняла и повесила в шкаф строгую блузку, предпочтя ей свободный свитер из мягкой альпаки, и распустила волосы, дольше необходимого массируя покалывающую накопленным напряжением кожу головы.

Дмитрий не сказал ни слова, по одному виду и потухшему взгляду считав состояние. Сгреб в охапку, согревая висок теплотой поцелуя, и протянул второй шлем, а вместе с ним и наушник, в котором гудели гитарные риффы и, вторя душевной буре, неистовствовал рок.

Он не повез в ресторан, только на минуту заскочил в ту самую шаверму, где десять дней назад пытался шокировать уличной едой высокомерную принцессу. Два свертка в крафтовой бумаге перекочевали из рук повара в багажную сумку.

Байк, словно чувствуя состояние пассажирки, не рычал диким зверем, а мягко урчал, плавно скользя за город, в направлении фортов. Ночной ветер холодил сквозь одежду, пытаясь сдуть остатки тяжелого дня, а тепло Дмитрия ощущалось единственной реальной опорой в рушащемся мире.

«… наши лучшие дни обернулись фальшивыми снами, и для нового шага все меньше резонных причин…» — хрипел в наушнике неизвестный исполнитель, когда Харлей остановился на берегу.

Прогревшаяся за лето вода финского залива парила в свете фар, клубясь завитками тумана. Дмитрий расстелил на камнях вытащенный из сумки плед, помог Алене сесть и, не говоря ни слова, протянул термос с горячим сладким чаем и завернутую в бумагу шаверму.

— Приятного. — Просто сказал мужчина, вгрызаясь в свой аппетитный конверт из теста, мяса, соуса и овощей.

Ели они тоже молча, глядя на огни города на другом берегу. Только в этой тишине, Алена смогла, наконец, выдохнуть и принять подступивший к горлу ком — не слез, но вязкой горечи на несправедливость всего мира и злости на саму себя. Расплата за четыре года казавшихся правильными решений накрывала тяжестью утрат. Слова полились сами — об отцовском хамстве, о предательстве партнера, о грязных комментариях в сети. Орлова не плакала, голос оставался профессионально ровным, почти бесстрастным, но Дмитрий слушал, чувствуя, всю потаенную боль и, не перебивая просто был рядом, оберегая молчаливым присутствием едва ли не сильнее, чем теплом объятий.

— Я не чувствую себя скалой, скорей уж гнилым камнем, который раскрошился от непогоды и холодов. — Тихо закончила Алена, сжимая в пальцах пустой стаканчик.

— Иногда и скалам требуется защита от бури, и даже каменные статуи нуждаются в поддержке. — Дмитрий сплел их пальцы. — Это не делает нас слабыми, просто позволяет выстоять, став еще сильнее.

Дорога до Лахты промелькнула в размытом свете фонарей и отчего-то слезящихся глазах. В наушниках сменяли друг друга рок-баллады, а сердце ныло в груди невысказанным и еще до конца непонятым чувством. Когда байк остановился у грязно-желтой панельной девятиэтажки — «корабля», похожей на сотни других, построенных в начале восьмидесятых по всей стране, Алена прикусила губу от нахлынувшего ощущения дежавю. Оно только усилилось в лифте, пахнущем тушеной капустой, табаком и котами, и на лестничной клетке с отслоившейся краской на стенах.

А когда Фаркас открыл дверь в стандартную двушку, Алену точно током ударило. Она замерла на пороге, не в силах сделать шаг. Узкий коридор прямо, упирающийся в маленькую кухню с высоко расположенным окном; прихожая направо из которой две двери в комнаты. Та, что слева поменьше, а прямо — с балконом. Та же самая планировка, что и в квартире ее детства.