Книга Криндж и Свидетели Пиццы, страница 91 – Харитон Мамбурин

— «Что, даже срать не умеете?», — ошарашенно подумал я в ответ, глядя на совершенно, полностью и абсолютно, безучастное хлебало древнего грея, безразлично смотрящего куда-то мне в пупок своими черными глазами. Разница с живостью голоса, прозвучавшего в моем сознании, была… колоссальной.

— «Даже мимики почти нет, пацан», — с глубокой грустью, но также живо, откликнулся новый голос в моем разуме, — «Полный голяк! Ладно, давай выдыхай и сосредодрачивайся, чую, нам предстоит веселое путешествие! В черепушке твоей так насрано, что придётся попотеть!»

— «Эй, дед!», — испугался я, — «Ты же только посмотреть!»

— «Не тупи, молодой! И булки расслабь», — посоветовал мне инопланетный суперпенсионер, — «Я-то смотреть буду, а вот ты… В общем, поехали!»

Успокоиться особо не вышло, даже подумать «мама!» не получилось. Чернота глаз необычного существа бросилась на меня, разворачиваясь бескрайним пологом, сомкнулась и… куда-то унесла.

Меня выкинуло на войну. Грязь, разрывы, привычная глухота в ушах. Нечленораздельные крики. Привкус крови на языке. Визг рикошетов. Тело знает, что делать, обычное человеческое тело в грязном камуфляже. Перехватив винтовку, оно бежит по окопу, пригнувшись, отталкиваясь плечом от стенки. Держаться у неё — повышает шансы. Здесь нет ничего, кроме шансов. Впереди сидящий солдат, содравший с головы каску и смеющийся в небо. Воняет мочой. Его руки пусты, а значит, можно просто перескочить и бежать дальше. Скоро поворот, так что и в спину не выстрелит, если с ума сошёл.

…пути? Куда я бегу? В окопах, вроде, воюют. Какая боевая задача?

Поскальзываюсь, падаю мордой в грязь, успевая закрыть глаза, до того, как это жидкое дерьмо обмажет мою рожу. Ошибка. Под веками чернота, она снова окутывает всё.

Сцена, стою на ней с гитарой, ору в микрофон, софиты жарят как в аду, передо мной безумствует толпа. Толпа? Нет. Три с половиной миллиона человек, живой концерт в Берлине. Пою, надрывая глотку, выдавая всё, на что способен. Зажигаю. Гитара воет от драйва, мокрые волосы то и дело шлепают по лицу и груди, когда трясу башкой. В голове то и дело проносится ехидная мысль, что за концерт, этот концерт, я получу бабок больше, чем зарабатывает десяток человек за жизнь. Нормальных таких человек, с высшим образованием, женой, детишками, прочим дерьмом. Не таких как я.

Три с половиной ляма рыл, хавающих моё дерьмо. Вживую. Это не заводит, это бесит, от чего выдаю еще больше драйва. Я жрал дерьмо, потому что не было выбора. Эти ублюдки пришли жрать моё дерьмо, потому что у них выбора чересчур дохрена.

Софиты жгут, я жгу. Это единственное, что я умею. Вечером буду сидеть выгоревшим и набуханным, а какая-нибудь молоденькая шлендра, прорвавшаяся в гримерку всеми правдами и неправдами, будет насасывать мой член, пища от восторга и кончая сама по себе. Это будет её гребаный выбор…

Волосы в очередной раз закрывают мне обзор, снова наваливается чернота.

Мерзкое внутреннее ощущение Джека Регала сменяется бесконечной мукой одиночества, серой пустотой, тянущей бездной. Но всё это внутри. Снаружи… снаружи я, в теле Яго, стою… где-то. Неба нет, это подземелье. Под ногами небольшая скользкая кочка, а вокруг неё огромное флюоресцирующее озеро. Крайтекс, странная жижа, необходимая ашурам. Их не существует пока что, а вот крайтекс — есть. Ядовитый, гадкий, ненужный.