Книга Пышка для кавказца. И смех и грех, страница 8 – Элен Блио

Пусть видит. Пусть снова встанет.

Я злюсь? Злюсь!

На Диму. На себя. На весь мир.

И если этот кавказец — единственный, кто смотрит на меня как на женщину, а не как на «удобную дуру с квартирой», то я буду выглядеть так, чтобы он забыл, как дышать.

В кофейню вхожу ровно в час.

«Чёрный лес» на «Патриках» — место дорогое, пафосное.

Тут прямо фонит баблом и понтами.

Его вижу сразу — его хрен не увидишь!

Сидит за столиком у окна. В тёмно-синем пиджаке, без галстука, с чашкой в руке. Увидев меня, замирает. Медленно опускает чашку. Смотрит.

Я ловлю этот взгляд. От макушки до пят.

Я в распахнутом пальто. Всё на продажу.

Останавливается на декольте. На корсете. На губах.

Кажется, я добилась, чего хотела.

Улыбаюсь, подхожу.

— Привет, Седьмой размер, — говорит он, вставая. Голос низкий, с этим его акцентом. — Ты сегодня... вах.

Сажусь напротив. Всё еще улыбаюсь.

— Привет, — говорю просто. — Ты тоже ничего.

Он усмехается, садится. Подзывает официанта.

— Что будешь?

— Лавандовый раф, — говорю. — И, наверное, какой-нибудь десерт. Самый калорийный.

Официант записывает, уходит.

Кавказец смотрит на меня, и в глазах — смех и любопытство.

— Калорийный десерт, — повторяет. — И при этом ты хочешь со мной встретилась, чтобы...

— Чтобы похудеть к свадьбе, — перебиваю я. — Ты же сам написал: «хочешь похудеть — спроси меня как». Вот я и спрашиваю.

Он откидывается на спинку стула. Смотрит долго, изучающе.

— Разве твой жених этого хочет? — спрашивает вдруг. — Чтобы ты худела?

— Что? — вот это вопросики!

— Ну, он же выбрал тебя такой. Значит, ты его устраиваешь. Или... — пауза, —...он тебя не такую выбрал?

Я открываю рот, чтобы ответить, и понимаю, что не знаю, что сказать.

Блин… сразу не сообразишь.

— Он выбрал, — говорю наконец. — Просто я… я сама хочу быть лучше.

— Лучше для кого? — он прищуривается. — Для него? Или для себя?

— Для него, — выдыхаю я. — Для него, конечно.

Он усмехается. Так, будто я сказала какую-то глупость.

— Слушай, Седьмой размер, — говорит он. — Ты на сцене была такая... ебабельная. Извини за слово, но по-другому не скажешь. Это при том что, не скрою, мне нравятся девушки стройные. Да, да, не ухмыляйся! Стройные. И дрочил я всегда на них. Но ты…

Он прищуривается, протягивает руку, чтобы накрыть ею мою.

— У тебя характер, у тебя грудь, у тебя попа — я смотрел и думал: вот это женщина. А сейчас ты сидишь и говоришь, что хочешь похудеть для какого-то мужика. Что-то не сходится.

Я краснею.

От его слов. От его взгляда.

От того, что он сказал «ебабельная» так, будто это самый красивый комплимент в мире.

— Ты не знаешь всего, — бурчу я, отводя глаза.

— А ты расскажи.

— Нечего рассказывать.

— А глаза красные почему?

Я замираю. Он заметил. Конечно, заметил.

Консилер утром нанесла, капли закапала, но он же смотрит так, будто рентгеном просвечивает.

— Ничего, — говорю. — Просто не выспалась.

— Врёшь, — спокойно говорит он. — И врёшь плохо. У тебя на сцене глаза горели. А сейчас — как будто потухли. Что случилось?

И тут меня прорывает.

— Этот урод мне изменил, — вылетает само. — Вчера. Я пришла после выступления, а он... он в моей постели с какой-то блондинкой. Тощей. Сказал, что никогда не собирался на мне жениться. Что я просто удобная. Квартира, готовка, деньги. А такая, как я... с такой стыдно выйти в люди. Понимаешь?