Книга Единственный, страница 32 – Люси Дарлинг

— Не думаю, что мне действительно стоит об этом беспокоиться. Рядом с тобой я чувствую себя в безопасности. С отцом у меня не было такого же чувства.

— Он нехороший человек.

— Я знаю. А ты?

— Не знаю, Энджел. Это зависит от твоей системы убеждений. Но с точки зрения закона — нет, я нехороший человек.

— Что ты делаешь для семьи Каттанео? Райли в шутку сказала, что у тебя «определенный набор навыков».

Авель отводит взгляд, и я понимаю, что Райли была права.

— Эй, — я касаюсь его щеки, желая, чтобы он снова посмотрел на меня. — Ты рассказывал мне, как ты рос. — У меня разрывалось сердце, когда я представляла Авеля мальчишкой на улице, вынужденным выживать. Зачастую улица была для него безопаснее, чем приемные семьи, в которые его определяли. Он даже упоминал, что государство помещало его в психиатрические клиники и пичкало лекарствами. — Уверена, это и привело тебя к тому, чем ты занимаешься с Каттанео.

— Отчасти. Я работаю не только на них. Я скорее вольный стрелок, но в последнее время задержался здесь.

Интересно. Не потому ли он остался, что Каттанео хоть отдаленно напоминают семью? То, чего у него никогда не было. В какой-то степени он — ее часть. Осознает он это или нет, но они с Николаем — настоящие друзья. Ни один из них в этом не признается, но, видя их вместе, я замечаю определенную заботу и уважение.

— Райли — хороший человек, и не думаю, что она бы вращалась среди Каттанео, если бы они были уж совсем плохи.

— Одна из причин, по которой я держусь рядом с Маттео, в том, что он не одержим жаждой крови и власти. Он делает то, что должен, чтобы держать под контролем нелицеприятные части города.

— И он не притворяется тем, кем не является, — добавляю я. В отличие от моего отца.

— Не притворяется, — соглашается Авель.

— Хорошо, тогда, — я придвигаюсь ближе, желая дать ему понять, что никуда не денусь. — Что ты для них делаешь? — снова спрашиваю я.

— Я добываю для них информацию.

Звучит не так уж страшно, но все не может ограничиваться только этим. Слишком уж он уклончив.

— Какую именно? Типа, следишь за сплетнями? — поддразниваю я со смехом, но лицо Авеля остается непроницаемым.

— Если кому-то нужна информация, я ее... извлекаю.

Мои брови взлетают вверх.

— Извлекаешь для них, — повторяю я.

Он кивает.

— То есть, если бы я что-то знала, а ты хотел бы это узнать, ты мог бы это выудить из меня?

— Как правило.

— Как?

— Ты знаешь как, Энджел.

Я почти уверена, что да.

— Ладно.

— Ладно?

— А что я должна на это сказать?

— Я не думал, что ты все еще будешь сидеть у меня на коленях.

— Я не должна от тебя бежать.

Я провожу руками по его груди и обвиваю шею. Большой палец ложится на шрам. Мне трудно представить Авеля, делающего такое, но, возможно, это делает не Авель. Это делает Чёрч.

— И это то, о чем я говорю, Энджел. Я и сам не знаю, на что способен, но одна мысль о том, что ты побежишь от меня или уйдешь, толкает меня к краю.

— Ты не причинишь мне вреда.

Я не могу в это поверить. Не хочу.

— В тот первый день я сказал тебе, что не хочу причинять тебе вред.

Я припоминаю тот момент. Почему кажется, что это было месяцы назад?

— Что ты никогда не причинишь мне физического вреда.

— Не причиню. Но я также не позволю тебе уйти.

— Даже если я попрошу?

— Даже если ты попросишь.