Книга Будешь моей мамой?, страница 61 – Оливия Лейк

— Не обижай девочку Олю, хорошая же.

— Я подумаю, — ответил даже слишком серьезно.

С ура у меня была планерка с заведующими отделения и ведущими специалистами. Через полчаса я попросил остаться Регину и нашего нового кардиохирурга. Он и полугода не проработал, но демонстрировал хорошую чуйку, верил в технологии и не боялся рисковать, спасая человеческие жизни. Я и сам был таким в тридцать лет: талантливый, амбициозный, решительный. Изменился ли я с годами? Да, потому что отвечал теперь не только своей головой, но и людьми, работавшими под моим началом.

— Коллеги, — я взглянул на кт-снимки пациентки, — Мария Ивановна Семеновна, восемьдесят два года. Регина Павловна, вы первая осматривали ее. Ваше мнение?

Регина говорила со мной сквозь зубы и всячески демонстрировала обиду, Но исключительно наедине и не тогда, когда вопрос стоял остро.

— Адам Булатович, случай очень сложный: острая расслаивающая аневризма восходящего отдела аорты. Угроза разрыва высочайшая. Без операции прогноз — часы, может, сутки. Но… — Регина осторожна относительно всего, что могло испортить статистику ее отделения и навлечь гнев министерства, а также повлечь судебные разбирательства. — ей восемьдесят два. Сопутствующие патологии: мерцательная аритмия, хроническое заболевание почек третьей стадии, перенесенный в прошлом году ишемический инсульт с остаточными явлениями. Риски анестезии запредельные!

— Но мы не можем просто сложить руки! — энергично вскинул подбородок Марк Александрович. — Да, возраст. Да, риски. Но техника отработана! Мы можем попробовать поставить эндопротез. Это меньшее вмешательство по сравнению с открытой операцией.

— Марк, я восхищаюсь твоим оптимизмом, — едко заметила Регина. — Но посмотри на снимки, — показала на экран. — Расслоение начинается прямо от корня. Затронут клапан. О каком эндопротезе речь? Нужна операция Бенталла-Де-Боно. Полная замена восходящей аорты и клапана. Это восемь часов на АИК при глубокой гипотермии. Ее почки этого не переживут. Шанс, что она вообще сойдет со стола, — десять процентов, не больше. Мы ее не спасем, а просто прооперируем. Потратим время, испортим статистику клиники и, вероятно, попадем на судебную тяжбу о неоправданном риске! Супер! — и посмотрела на меня.

— А какой шанс выжить без операции? — Марк не сдавался, наоборот, боролся. — Ноль! Мы хирурги, наша работа — бороться. Да, будет сложно. Да, нужна тотальная артериальная перфузия, возможно, установка временного шунта на почку. Но современная медицина должна дать ей этот шанс!

Я спокойно смотрел на них обоих поочередно.

— Марк, твоя настойчивость делает тебя хорошим хирургом, но Регина Павловна права в своей оценке рисков. Вопрос не в том, сможем ли мы технически выполнить эту операцию. Вопрос — должны ли мы это делать?

— Именно! — воскликнула Регина. — Мы принесем ей не спасение, а страдания. Она умрет не от разрыва аорты во сне под морфином, а в многодневной борьбе с полиорганной недостаточностью после операции, на ИВЛ, с трубками во всех отверстиях. Это мучительно. Иногда невмешательство — это тоже врачебное решение.

— А как же клятва? «Не навреди» — это ведь не значит «не тронь». Мы навредим, бездействуя! А если бы это была ваша бабушка, Адам Булатович?

— Марк Александрович, личные аналогии здесь неуместны, — строго прервал эмоциональный спич. — Мы говорим о пациентке, которая не может принять решение сама, а родственники полагаются на наш профессионализм. Они спросили: «Доктор, что делать?». И наш долг — дать им не ложную надежду, а честный прогноз.