Книга Огни Святого Эйдана, страница 22 – Оливия Стилл

— Ну уж, какая есть...

— "Какая есть!" Взять бы ремень да выдрать тебя хорошенько! Ладно... — уже более спокойно произнесла она, — Он ещё родится. Раз не успел прожить жизнь, не выучив её урока — родится непременно...

— Нет, — помолчав, ответила я, — Он не родится. Такие как он раз в сто лет рождаются — я не доживу...

Глава 10

На следующий день мать уехала — и я осталась наедине со своим горем. Несмотря на то, что Эйдан не был моим мужем или родственником — его смерть была для меня горем — даже потрясением, я бы сказала.

Нет, со смертью я была знакома и раньше. Но одно дело, когда умирали мои престарелые бабушки и дедушки, которым, в принципе, и так давно пора было на небо; даже когда умирали молодые — мои знакомые, например, в школе или во дворе, которых я только видела, но не общалась с ними, или общалась, но мало... И совсем другое дело — Эйдан. Парень, который жил за тыщу миль от меня, который в начале нашего знакомства был мне неинтересен — теперь перевернул всё моё сознание. Наше недолгое знакомство, его кроткое простодушие, с каким он сносил все тяготы на своих плечах, его жизнь, полная самоотречения и безграничной любви к детям, его болезнь и смерть — потрясли меня до глубины души. Возможно, на своём примере он просто показал мне, как надо жить, и ради чего надо жить — без эгоизма, без равнодушия, без выдвигания в этой жизни себя на передний план.

В ту ночь я спала одна — и проснулась вся в слезах. Он приснился мне — стоял у моей кровати и молча, с упрёком смотрел на меня.

— Мне так жаль, Эйдан — мне так жаль! — вскрикнула я и проснулась. И долго потом лежала, уткнувшись головой подушку, сотрясаясь от рыданий — беззвучно, чтобы не разбудить соседей.

Я рыдала так, будто не дети Эйдана осиротели, а я сама. Как будто, уйдя в мир иной, он содрал с меня мою защитную плёнку равнодушия, которая постепенно наросла на мне за все годы моей пустой, праздной и никчёмной жизни, и которая отучила меня сочувствовать чужой беде, сделав меня слепой, глухой и чёрствой ко всему, что меня не касается. Теперь же, оказавшись без моей защитной плёнки, я чувствовала такую боль, что впору было разбить себе голову об стену.

"Эйдан, милый, если ты видишь меня оттуда — укажи мне путь, научи меня, что делать! — причитала я, — Ты положил жизнь свою за детей — а я убила своего малыша, и нет мне прощения — но я так хочу исправиться, так хочу быть полезной — как ты, не для себя, но для других... Я жива, Эйдан, я сильна и здорова как лошадь — а кому нужно моё здоровье, моя сила? Кому я в этой жизни принесла пользу — кроме самой себя? Научи, Эйдан, укажи мне путь — а если не быть мне полезной на этой земле — забери меня к себе, забери..."

На следующий день была моя смена в диспетчерской. Эйдан не выходил у меня из головы — и весь день я писала электронные письма своим друзьям, близким и не очень, рассказывая им — кому по-русски, кому по-английски — всю эту историю. Но почему-то никто не принял это близко к сердцу так, как приняла я. Да, отвечали они, парня жалко, но что уж теперь поделаешь...

— А дети-то?! — вдруг тюкнуло меня в голову, — Да, да — как же дети-то? О них-то кто теперь позаботится? Правда, у них есть мать, она жива — скорей всего она их и заберёт. А если нет? Что, если не заберёт? Ведь жила же она без них, кукушка эдакая, воскресная мамаша — может, она и сейчас их сбагрит куда-нибудь... чтобы не мешали с мужиками хороводиться! Да ещё в детдом пойдут, чего доброго! Что же делать?..