Книга Огни Святого Эйдана, страница 17 – Оливия Стилл

— Ну-у... — протянула я неуверенно. И — замолчала! Я — я, которая считала себя умнее его, которая, в отличие от него, прочла столько книг, преобрела столько знаний, написала столько произведений и выучила английский язык — не смогла ответить на этот простой вопрос! Что для меня в жизни было всего важнее? Цель попасть за границу? Мечта прославиться? Эгоистичные потребности потрахаться с красавчиком, поразвлекаться весело, поесть вкусно да поспать сладко до двух часов? Мне было стыдно признаваться в этом Эйдану.

— Как ты себя чувствуешь сейчас?! — спросила его я.

— Да норм, дышать бы ток полегче... Лан, пойду, вон Томми проснулся. Покедова!

Глава 8

И он ушёл оффлайн — как всегда, заниматься своими "мелкими". И я ушла в оффлайн — спать. У них было только семь вечера — у нас же уже одиннадцать. Но уснуть не удавалось — лёжа в постели, я думала о нём, думала об Эйдане, о его болезни. О Ричарде я уж и позабыла — я даже не вспоминала теперь этого холёного, напыщенного, эгоистичного дурака. Да-да, вы не ослышались — именно дурака. Вместе со своим "великим" умом и "грандиозными" познаниями, он был ничтожеством в сравнении с этим простым самоотверженным парнем, который за заботой о детях настолько забыл о себе, что даже не придавал значения тому, насколько серьёзна была его болезнь...

— Дак чё, этот Эйдан к врачу вообще что ли не ходил?

— Насколько я поняла, нет. Если ещё учесть, что медицина у них платная, а лишних денег у него не было — всё уходило на детей. К тому же он, по-моему, вообще не осознавал, что собирался в скором времени дать дубаря. До тех пор, пока болезнь не свалила его с ног — он её просто не замечал. И мне не говорил — самой мне даже в голову бы это не пришло. И только тогда, после того, как он обмолвился про свой кашель с кровью, я в первый раз по-настоящему, серьёзно задумалась о нём. Так вот, почему лицо его похудело так сильно и глаза стали такими лучистыми! Проклятая болезнь наложила свой отпечаток. Такие вещи лечатся только на начальной стадии — когда ты ещё даже не кашляешь, просто флюорография обнаруживает на твоих лёгких первые изменения — и тогда тебя гонят в диспансер и заставляют пить препараты в течение нескольких месяцев. То, что он уже кашлял кровью, что у него болело в груди — уже было ясно, что должно было скоро привести к летальному исходу. Слишком поздно было уже гонять его к докторам и начинать лечить это.

Я снова включила ноут и открыла его фотографию на сайте. Одну из последних, что он выкладывал где-то недели две назад. Там, где он держал на руках своих мальчиков и кротко и радостно улыбался. И так же улыбался Томми на его руках — светловолосый,весёлый малыш, действительно похожий на своего папку как две капли воды. Только маленький. И тут, впервые, пожалуй, за всё то время, словно острым ножом прошило меня насквозь осознание моей душевной мерзости и равнодушия; осознание всей чудовищности моего поступка два года назад — когда я сделала аборт, недрогнувшей рукой убила моего малыша — который мог бы быть сейчас как Томми, и улыбался бы сейчас — как Томми... А я лишила его этой возможности. Я лишила его возможности жить, радоваться, смеяться и играть — разве много ребёнку надо для счастья? Господи, да первый снег, первый цветок мать-и-мачехи весною, мамин поцелуй на ночь - уже сделали бы его счастливым! Но разве об этом я думала тогда, когда подписывала своему ребёнку смертный приговор? Нет! Я думала о том, что он будет обузой для меня, что  м е н я  свяжет по рукам и ногам, что испортит  м о ю  внешность и фигуру, что  м н е  будет трудно растить его... Эйдан, парень, которому природой предписано быть более эгоистичным, чем женщина, которому бы щас — в его-то двадцать три года! — по пабам ходить, с друзьями бухать да девок лапать — отказался от этого всего, принёс себя в жертву детям, даже не думая о том, что ему тяжело — ему это даже в голову не приходило! Ведь мог же он, в конце концов, отдать их матери-шлюхе и забить на них — и пусть она делает что хочет, пусть хороводится с мужиками у них на глазах, пусть сбагривает их кому хочет, когда ей надо потрахаться — ведь она же их родила! Но, однако, не она возилась с ними днём и работала по ночам; не она кормила и обстирывала их, не она их одевала-обувала — а он. Он недоедал и недосыпал, гробил своё здоровье — чтобы они были сыты и счастливы. Он, больной, которому самому бы собой заняться — думал о них, а не о себе. А я, женщина, которой сам Бог велел рожать и вскармливать детей — думала о своей фигуре, когда убивала своего малыша! И потом ещё жила с этим как ни в чём не бывало — как будто ничего не произошло...