Книга Огни Святого Эйдана, страница 12 – Оливия Стилл

— Я не говорю, что я не при чём. И не отказываюсь оплатить аборт. Поэтому и спрашиваю — сколько тебе дать денег. Сумма?

И во мне, пожалуй, первый раз за всё то время, наконец-то проснулось чувство оскорблённого достоинства. И я ответила:

— Да пошёл ты со своими деньгами!

И — вырубила аську.

Глава 6

Итак, я осталась со своей бедой один на один. А чего я ещё от этого хотела? То, что Старчок никогда не женился бы на мне — было ясно, как белый день. А даже если бы и женился — из-за ребёнка, из чувства долга — можете себе представить, какая бы у нас была семья. Он и так-то меня не любил, я ему даже как девушка никогда не нравилась — а, связав себя со мной, и вовсе возненавидел бы. Я представила себе, какая бы у нас была семейная жизнь — без любви, без уважения даже — и содрогнулась. Представила его косые, ненавидящие взгляды, его редкие реплики при обращении ко мне — сквозь зубы. Возможно, он даже и полюбил бы этого ребёнка — если бы он родился похожим на него — но опять же, не факт. В любом случае,  м е н я  бы он ненавидел. Или — игнорировал. И жил бы вне дома, своей жизнью. Я бы не смогла это терпеть долго, и начались бы скандалы, которые рано или поздно привели бы к разводу. Опять же, больше всех пострадал бы крайний — ребёнок.

С другой стороны, насильно женить его на себе, я, конечно же, не могла — но я могла через суд заставить его признать ребёнка и платить на него алименты. И он кидал бы нам эти алименты каждый месяц, с ненавистью и презрением — как собаке кость. А ребёнок рос бы без отца и все называли бы его ублюдком, а меня — матерью-одиночкой и неудачницей. В то время как отец ребёнка будет спокойно и счастливо жить с Наташкой, и она будет его женой, и их дети будут расти в настоящей, полной семье, в то время как мой... Но нет, лучше не думать об этом.

Друзья и подруги все как один говорили — рожай! Им легко говорить — не они же будут стирать обоссанные пелёнки и менять обосранные памперсы, и не спать по ночам, успокаивая орущего ребёнка! Не им же придётся горбатиться как лошадь на двух, на трёх работах — чтобы только выкормить и хоть как-то одеть этого маленького спиногрыза! Не им придётся краснеть и опускать низко голову всякий раз, когда подросший малыш будет спрашивать: "А где мой папа?" — и не им придётся тайком глотать мучительные слёзы стыда и обиды, рассказывая ему всякую хрень о том, что "папа умер" или "папа уехал в дальнее плавание и вернётся совсем нескоро". И не им придётся, когда он вырастет, горько плакать, когда в пылу какой-нибудь ссоры ребёнок бросит им в лицо — "А ты принесла меня, как шлюха, в подоле — лучше бы я никогда не родился на свет!!" — и это в благодарность за бессонные ночи и каторжный, адский труд на протяжении многих лет, чтобы только вырастить его, без помощи, без поддержки, без крепкого мужского плеча...

Срок был ещё небольшой, ещё не поздно было сделать аборт — и, хоть я и знала, что это великий грех, убивать едва зарождающуюся в твоём чреве, но всё же жизнь — я ненавидела эту жизнь, и мне был отвратителен этот паразит внутри меня, как будто это был не ребёнок, не маленькое чудо, которое с такой радостью ждут все будущие мамы — а какой-то глист или монстр вроде Фредди Крюгера. Я со страхом и внутренним отвращением думала, что скоро мой живот начнёт расти, пухнуть, я стану толстой и безобразной и потеряю свою стройную талию — а потом этот монстр выйдет наружу и сожрёт всю мою жизнь. Он будет пить мою кровь, каждый день — каждый день он будет жрать моё время, мои силы, моё здоровье, мою молодость и красоту. Если даже сейчас я не могу никак выйти замуж, построить отношения — то с такой обузой на руках меня точно никто не возьмёт! Нет, избавиться, избавиться от этого паразита — как можно скорее, как можно скорее! — и забыть об этом, как о кошмарном сне. Ведь, в сущности, что такого криминального — аборты в России не запрещены — подумаешь, все женщины их когда-то делали! Моя мать, например, сделала четыре аборта после того как меня родила. А то было бы у меня щас четыре брата или сестры. И — ничего! Это — не преступление, это — разумная мера: зачем плодить нищету?