Книга Жара в Архангельске, страница 72 – Оливия Стилл

— Гы-гы! Паха, смотри-ка, кто идёт навстречу!

Павля посмотрел на противоположную сторону дороги и от изумления аж присвистнул.

— Эге! Да это же членистоногий!..

— Вспомнишь говно...

— Тихо ты, ещё услышит!

— Да с чего, оттуда не услышит, — уверенно сказал Салтыков.

— Однако глянь-ка, он не один...

— Девчонка с ним какая-то...

— Олива, что ли?

— Да какая, к ляху, Олива? Глаза-то разуй!

— Фьююю! — Павля аж присвистнул, — Вот так компот...

Между тем, «членистоногий» приблизился к парням, ведя за руку какую-то низкорослую девчонку в дутом пальто, белой шапке и белом, завязанном снаружи шарфе. Даниил (ибо это был он), по-видимому, не узнал Салтыкова и Павлю: прошёл мимо них, отвернув от ветра лицо, и даже не поздоровался. Девушка, шедшая рядом с ним, почему-то хромала; лица её Салтыков не разобрал.

— Гы-гы! — пустил Салтыков им вдогонку.

— Мндооо! — издевательски протянул Павля, — Интересно, Олива-то знает, или ещё нет?

— Не знает, дак узнает… Всё впереди...

Мимо проехала какая-то замызганная «легковушка», окатив парней грязным снегом из-под колёс. Матерясь, Павля отскочил от края тротуара, начал суетливо тереть свои джинсы.

А Салтыков, погружённый в свои соображения, даже не заметил этого.

Глава 44

Олива, после своей встречи с Даниилом, и правда сильно изменилась, как внешне, так и внутренне. В осанке появилась уверенность; затравленный взгляд исподлобья сменился открытой, дружелюбной улыбкой. С учётом того, в какой короткий срок произошли все эти метаморфозы, это действительно был прорыв. Но, наряду с этим, случилось то, чего Даниил меньше всего хотел: она впала от него в наркотическую зависимость.

Он понял, что всё зашло слишком далеко. Надо было уходить: и чем скорее, тем лучше.

Даниил видел, что они переступили черту. Олива стала слишком близка ему, но эта близость — он знал это — не принесла бы им обоим впоследствии ничего, кроме горя. Он знал, он видел, чем кончаются подобные истории. Обузой, гнётом несвободы. Истериками, скандалами, взаимной ненавистью. Разрывом, и снова ненавистью. А если, не дай бог, ребёнок? Сколько их — несчастных детей несчастных родителей, растут в развалившихся или отравленных ненавистью семьях!..

В ту ночь, когда Олива, судорожно вцепившись в его куртку, отчаянно мотала головой и рыдала, Даниил посмотрел на её лицо, и вдруг увидел на месте молодой девушки пятидесятилетнюю бабу. Отяжелевшая, обрюзгшая от возраста, утерявшая былую красоту, она топала ногами и скандалила, орала: «Я тебя ненавижу!!!» А он смотрел на неё, и испытывал к этой женщине двоякое чувство: жалость и ненависть. Жалость — потому что она была с ним несчастна. А ненависть — потому что он знал, что из-за неё жизнь его прошла ни за понюшку табаку. Несчастлив он был с ней, со своей старой, давно нелюбимой женой...

Нет, не такой жизни хотел себе Даниил.

Надо было уходить, пока не поздно. И он ушёл.

Ночью он плохо спал. Он думал о ней. Его даже подмывало плюнуть на всё и пойти на ж/д вокзал, зная, что она там дожидается своего поезда. Но он сдержал себя. Сказал себе «нет». И не пошёл.

И так он промаялся около трёх недель. До той поры пока, не выдержав этой душевной маеты, не оказался в объятиях Никки.

Иногда он тоже думал: а не ждёт ли его то же самое с Никки? Но нет — никаких подобных видений ему не приходило. С ней он не видел себя в старости. И от неё не исходило тех тяжёлых, прилипчивых флюидов, как от Оливы. С ней ему просто было покойно, хорошо.