Онлайн книга «Жара в Архангельске»
|
И вот теперь, здесь, в Архангельске, в городе счастья, исполнились все её сокровенные мечты. И эта ночь, и это волшебное озеро, и эти ароматные шашлыки на углях, и чаёк, уютно булькающий в котелке, и красавцы-парни, окружающие её — всё это реально. И песня эта, перемежаемая красивыми аккордами металлических гитарных струн — лунным серебряным светом льётся прямо в сердце. — У тебя на ресницах я слезинки не встречу, Только серые льдинки у тебя на глазах... Я отдал бы полжизни за один только вечер, Проведённый с тобою в тишине при свечах... Олива самозабвенно пела вместе с ребятами, и не остановилась, даже когда мимо них тенью прошёл мрачный, угрюмый Салтыков, и с ненавистью посмотрел на неё. На какое-то мгновение Оливе стало стыдно, в голове щёлкнуло: «Встань и подойди к нему!» — но вставать с насиженного места не хотелось, а подходить к Салтыкову — тем более. «Подойти к нему? Перебьётся: я ему ничего не должна, — мысленно рассуждала она, продолжая петь, — Если и был у меня долг… — Олива вспомнила, как он заплатил за её общежитие и за пиццу в Питере, — Если и был долг перед ним, то я уже отдала с лихвой эти деньги… И вообще, нет никакого Салтыкова, а есть эта ночь, этот костёр и эта песня. Подло с моей стороны, но меня столько лет топтали в грязь, чмырили, унижали… У меня никогда не было счастья. Я заслужила; мне теперь всё можно!..» И она вдохновенно, полной грудью, завела припев: — А теперь ты нежная, королева снежная, Распустила волосы по белым плечам... Распустила волосы, но не слышно голоса, Потому что заняты губы у тебя... Глава 4 Подоспели шашлыки — гвоздь программы. Хром Вайт, отложив гитару, бросился раскладывать овощи и мясо по мискам. Поднялась радостная предшашлычная суета, присущая всем пикникам и шашлыкам на свете. Застучали шампура, засуетились, задвигались, заговорили все разом, как стая голодных голубей у рассыпанного пшена. — Вот этот шампурчик, поподжаристей… — Помидорчиков побольше положи! — Олива, ты огурцы нарезала? — Вилки, вилки берите! — Кому ещё добавки? — Ммм… Горячо! Салтыков, хоть и не принимал участия в общей суете, и злился и на Оливу, и на всех остальных, всё же не мог пропустить шашлык мимо рта. Он молча, ни на кого не глядя, взял свои два шампура, отошёл в сторону и там уже принялся грызть своё мясо, как обиженный пёс. Он исподлобья смотрел на Оливу в обществе ребят, и пузырёк ненависти к ней откуда-то из глубины поднимался к его горлу. Салтыков сравнивал себя с Гладиатором, и сравнение было явно не в его пользу. Ему хотелось вскочить и раскидать в разные стороны всех этих гадов, что сидели сейчас по ту сторону костра; хотелось оторвать ноги этой суке Оливе, которая уже забыла, что она ему обещала; главным образом хотелось обрушить весь свой гнев на неё, выдернуть ей волосы, избить, ошпарить кипятком из чайника, обезобразив это дерзкое, юное лицо так, чтобы на неё вообще больше никто не смотрел. Но он продолжал сидеть в стороне, угрюмо жуя непрожаренное мясо и чувствуя, как ненависть и досада тяжёлым комком подступают к горлу. А Оливе в этот момент всё казалось восхитительным — и шашлык, и чаёк, от души заваренный в походном чайничке, и печенье юбилейное, душистое и громко-хрусткое. Даже то, что кружка была на всех одна, и её передавали из рук в руки, несло для Оливы какой-то торжественный, волнующий смысл. |