Книга Каратель. В постели с врагом, страница 29 – Виктория Кузьмина

— А вы?

— А мы вас найдем позже…

Ложь. Самая страшная ложь на свете. Сказанная с любовью. Его нашли через двое суток. Одинокого, оборванного, бродившего по лесу и шепчущего имя брата. Не кричащего. Боялся, чтозлые людиуслышат. Льва нашли в доме. Первая пуля была ему. Красный песок, редкая мерзость в патронах наемников. Она выжигала кровь и он умер моментально. Даже понять не успел.

Родителей на пороге. Они прикрыли собой проход, чтобы дать ему время.

Клык за клык.

Этот принцип выжгли в его душе вместе с пеплом родного дома.

Мирослав Громов, нашедший его, не стал говорить о прощении. Он привел его к себе в семью и познакомил с сыном. Агастус стал его лучшим другом. Братом. Он не прожил у них долго, Арбитр предложил два выхода детский дом или служба у Карателей.

Служба на стороне закона и порядка. Туда принимали с маленького возраста детей и подростков оставшихся без семьи. Без родных.

Тех, кто желал обезопасить людей и оборотней. Искалеченных душой. И Тим свой выбор сделал. Он жил с карателями, учился в одной школе с Гасом и сгорал в желании отомстить. Сила его росла. Настоящая, первобытная. И он знал, что ею можно платить по счетам.

Он выяснил после того как его вторую семью уничтожили, что Станислав Герц, судья, был архитектором той «зачистки». А Игнат Громов ему помогал. Мрази. Они даже детей не жалели. Тим помнил похороны родных родителей и брата. Помнил как нес гроб Гаса и как чуть умом не поехал пока копал под этих ублюдков. И как его нахуй сослали в тайгу чтобы дел не наворотил. А потом Гас объявился и в груди у Борзова немного заросла эта мерзкая дыра. И мразь Игнат сдох в страшных муках.

И вот теперь дочь Герца. Соня. Хрупкая веточка, сломанная бурей, которую закрутил он сам.

Как? Как его ярость, чистый, белый, обжигающий гнев, превратился в это? В желание не разорвать, не сломать кости, а… прижать. Ощутить под собой эту хрупкость.

Услышать не предсмертный хрип, а совсем другие звуки. Пометить не кровью, а… собой. Боги явно послали Тима в этот мир, чтобы поиздеваться над его нервами. Иначе какого хера его рвет на части из за дочери человека что его семью уничтожил?!

— Блять! Сука!

Он вскочил с кресла так резко, что оно отъехало с глухим стуком. Его тело, огромное и напряженное, будто выстрелило из темноты. Он вылетел на крыльцо, и ледяной воздух ударил в лицо, как пощечина. Ладони впились в деревянные перила. Не просто ухватились. Вжались. Мышцы спины и плеч взбугрились под тонкой тканью свитера.

Раздался сухой, болезненный треск. Древесина, промерзшая и прочная, поддалась.

Застонала. Под его пальцами балка деформировалась, выпустив наружу щепки и горький запах смолы.

Она рушилась. Как рушилось все внутри. Два существа в одной шкуре рвали его на части.

Человек. Осколок того мальчика, который видел смерть, — кричал от отвращения к самому себе и к ней. Насильник. Он стал тем, кого ненавидел.

А зверь… Зверь урчал глухое, довольное урчание. Потому что добыча была здесь. Потому что ее запах. Весна, как он сам мысленно назвал его, — все еще витал в воздухе, смешиваясь с запахом снега и сосен. Она пахла жизнью, которой его лишили.

И зверь хотел эту жизнь поглотить. Присвоить. Запереть в своем логове и никогда не выпускать.

Зачем она ему? Ради чего этот внутренний шторм? Убить было гуманнее. Чище. Для мести эффективнее. Но при мысли о том, чтобы увидеть ее бездыханное тело в сугробе, внутри все сжималось в ледяной, болезненный ком. А при мысли о том, чтобы снова провести рукой по ее шее, ощутить под пальцами учащенный пульс… Жар растекался по жилам, туманя разум.