Книга Песнь Света о черничной весне, страница 133 – Кира Цитри

— Прости, я больше так не буду.

Фраза прозвучала по-детски. Но Ниалл вдруг вздрогнул. Ее безразличные слова сорвались со сладких пепельных губ и ударили его по лицу. Он еще больше раздражился. Безразличие пугало. Еще минуту назад она едва удерживала слезы, сейчас же от них не осталось и следа.

— Что ты хотела? — лазурные глаза блеснули, челюсть сжалась до скрипа.

Персефона отступила на шаг назад и покачала головой.

— Мне пора.

Она отвернулась. Ниалл застыл, точно его полная копия, вылепленная на белоснежной колонне. И когда девушка схватилась за ручку, собираясь уйти вот так и не попрощаться, Повелитель схватил ее за плечо, развернул к себе, игнорируя испуганный писк, и прижал к стене, нависая над ней раздраженной тенью.

— Ты думала, я буду верен тебе одной? Глупой маленькой смертной? Отродью Хаоса? — каждое слово, что ядовитыми плевками срывалось с его языка, вгоняло в грудь девушки огромный кол. Он блуждал по ее бледному лицу сверкающими лазурными глазами, а потом вдруг рыкнул и впился в губы властным, жестким, лишенным какой — либо нежности, поцелуем. Таким, что разум отказывался работать, заполнился дымкой морского аромата, исходившего от кожи Повелителя Света, а внизу живота скрутился клубок возбуждения. Персефона разомкнула губы, зарылась пальцами в платиновый шелк его волос и потихоньку сходила с ума. Разве можно любить боль, наслаждаться грубостью? Быть может, она действительно сумасшедшая, маленькая, глупая смертная, возомнившая, будто Бог будет любить ее одну? Как можно, ведь у него впереди — вечность, а она для него — лишь краткий миг удовольствия. Не в силах больше выдержать этой пытки, она отвернулась, горячие припухлые губы Ниалла скользнули по ее щеке, спустились на шею. Ей захотелось плакать. До боли прикусив губу, отрезвляющая капля крови выступила на ней, и Ниалл, который все понял, вдруг резко отстранился и прорычал:

— Я погублю тебя, Персефона!

Если заменить третью букву на «л», девушка была бы самой счастливой. Она оттолкнулась от стены, провела пальцем по губам, стирая капельку крови, не решаясь посмотреть в глаза жестокому Богу Света. Если бы ей сказали: ты будешь бесконечно сходить с ума от боли, что станет причинять мужчина, она рассмеялась бы этому человеку в лицо. И она себя ненавидела! Покорно принимала все его пороки, терпела грубость, плавилась в жестких руках как сыр на костре. Другого мужчину она уже давно послала бы к Хаосу! Но не его. Его имя на кончике ее языка всегда превращалось в отравляющий яд. И когда оно впервые сорвалось с ее губ, то навеки отравило ее смертное тело, вызывая в душе целый пожар.

— Я тоже погублю тебя, Ниалл, — сказала Персефона.

Бог рассмеялся ей в лицо. Всегда смеялся. Только отчего-то веселости в этом стальном голосе не было. Только удушающая печаль. Он покачал головой, вскинул руку, коснувшись пальцами кожи на щеке и едва не мурлыкнул от удовольствия. С того самого момента, как она появилась в его жизни, ему захотелось коснуться этой кожи. Она манила его, заставляла переезжать собственные принципы, точно нож по сердцу. Если бы у нее были другие силы, проблем бы таких не было. Но она пахла пеплом. Дешевые игры судьбы!

— Если ты думаешь, что меня задело то, чем ты там занимался, ты ошибаешься, — вдруг сказала Персефона. Ниалл посмотрел ей в глаза, наклонился к губам, обдавая жаром своего дыхания и выдохнул: