Книга Песнь Света о черничной весне, страница 119 – Кира Цитри

В дверь неожиданно постучали, а затем ручка провернулась. Ниалл думал, Селена пришла, поэтому он схватил рубашку и принялся ей вытирать лицо. Стоило на пороге показаться неожиданной гостье и Бог застыл. Персефона робко поклонилась, щеки вмиг вспыхнули кокетливым румянцем, а глаза опустились в пол. На ней была соблазнительная серая майка на бретельках и короткие песочного цвета шорты. В животе Ниалла разлилось тепло, он инстинктивно облизнул губы и изогнул бровь, приподнимаясь на локтях. Персефона достала из-за спины полную стеклянную бутылку, доверху наполненную рубиновой жидкостью.

— Составишь мне компанию? У меня был не очень хороший день и я решила, что мне хочется с кем-то просто посидеть и выпить вина.

Ниалл поднялся. Персефона проследила как по его груди вниз скатилась капелька пота. Внизу живота разлилось тепло, а руки задрожали от осознания, что ее план мог с треском провалиться, ведь Бог живет не первый день, и почувствовать зелье, которое она собиралась подлить ему сегодня, было для Бога проще простого.

— Какого Хаоса ты здесь забыла? — рыкнул Ниалл.

Он скрестил руки на груди и злобно буравил потемневшим лазурным взглядом Персефону. Девушка опешила, бутылка вина чуть не выпала из озябших пальцев. Ноздри Повелителя трепетали от гнева, а челюсть была крепко сжата.

— Я думала, ты не будешь против, — пролепетала Персефона.

— Я разве звал тебя? Как ты смеешь являться ко мне без позволения? Как смеешь звать меня по имени и не проявлять должного уважения?

Ледяные глаза расширились, ресницы дрогнули, а кожа стала белее снега. Каждое слово, что срывалось с красивых коралловых губ, вгоняло в грудь Персефоны огромный кол. Что могло случиться за пару дней? Или Ниалл снял свою маску и снова стал самим собой? Жестоким тираном. Девушка облизнула сухие губы и выдавила из себя, лишь:

— Я думала, теперь мне не нужно разрешение.

— Хватит! — оборвал Бог. Его сердце стучало в груди так сильно, что ударялось о ребра и пульсировало в горле. Он не хотел быть с ней резким, но Хонг вывел его из себя, задел за живое, тронул те самые тонкие душевные нити. — Надеешься, что раз я проявил слабость, тебе можно являться сюда без приглашения? Ты мерзкое отродье Хаоса! Мне вообще не нужно было тебя касаться.

Он брезгливо скривился и губы его дрогнули в презрительной усмешке. На глаза Персефоны навернулись слезы, в горле встал ком. Ниалл дернулся к ней, схватил за горло и припечатал к стене. Она охнула, с пальцев сорвалось горлышко бутылки и стекло, упав на мраморный пол, разбилось на тысячи осколков. Пара врезалась в ноги девушки и рубиновая кровь потекла по голой лодыжке, смешиваясь с нежно-розовыми брызгами вина. Запахло клубникой и Ниалл сильнее сжал ладонь, а в другой его руке блеснул нож. Он коснулся холодным металлом щеки Персефоны и замер. На нежной фарфоровой коже блестел свежий порез. Девушка задрожала, полные губы дрогнули и она прошептала:

— Не трогай меня. Пожалуйста, не делай мне больно.

Слова ударили Ниалла по лицу. По позвоночнику вниз побежал холодок, стоило увидеть испуганные глаза и почувствовать вибрацию дрожащего тела. Тела, что еще недавно горело под его пальцами. Горячий пыл остудился и ошарашенный Ниалл разжал ладонь и отступил на шаг назад. Персефона вжималась в стену, зубы стучали, а глаза зажмурились. Бог впервые испугался кому-то навредить. Он делал больно всем, кто становился ему дорог, кто оставил след на сердце и поселился в душе. Персефона нравилась ему и он собирался увидеть ее снова, он хотел узнать ее, чего она боится, о чем мечтает и о ком думает перед сном. Только теперь он знает, она боится его. Ему раньше нравилось смотреть в испуганные глаза подданных, наслаждаться болью, которую он причинял. Ему это поднимало настроение. Сейчас же он перешел черту. Персефона — такая хрупкая, как рубиновый бутон розы, только-только распустивший свои лепестки, а он зажал ее меж своих жестоких пальцев и сломал нежный стебель. И впервые Ниалл себя возненавидел. Просто по-другому он пока не умел. Персефона распахнула глаза, но ледяной взгляд не осмелился подняться, а Ниаллу хотелось увидеть в них не испуг, а желание, нежность, страсть, что угодно, да хоть злость и ненависть, но только не страх.