Книга Не на ту напали, страница 97 – Людмила Вовченко

Фиби поставила на стол большой пирог с яблоками, корицей и хрустящей корочкой.

— Я не спрашиваю, — сказала она. — И мне неинтересно. Но если вы оба думаете сидеть с такими лицами и ничего не есть — это будет личным оскорблением кухни.

Элеонора села.

Натаниэль — рядом.

Клара придвинула к себе тетрадь.

— Не смотри на меня так, — сказала Элеонора. — Ничего ты не запишешь.

— Почему? История требует правды.

— История получит пирог. А остальное — нет.

— Жестоко.

Фиби отрезала ей самый маленький кусок.

— За язык, — пояснила она.

Клара ахнула.

Том закашлялся, пытаясь скрыть смех. Даже Джеб отвернулся, и по его плечам было видно: смеётся.

Элеонора смотрела на них и думала, что если бы кто-то когда-то сказал ей, что она будет сидеть в старом доме у моря, с бывшей жизнью за спиной, с новой — под руками, с пирогом на столе, с умной язвой в подругах, с Фиби на кухне и с мужчиной, который спокойно держит ладонь рядом с её ладонью, не хватая, не давя, просто рядом — она бы не поверила.

Но вот оно.

Не сказка.

Не чудо.

Не подарок.

Добытое руками.

Её.

После пирога они вышли в сад уже вдвоём.

Клара, к удивлению всей вселенной, осталась в доме и даже не пошла за ними.

Вечер был мягкий. Не жаркий, но тёплый. Над садом висел золотой свет. Яблони шелестели. Где-то внизу блеяли овцы. Земля после дневного тепла отдавала запахом коры, травы и будущего урожая.

Они шли медленно, не разговаривая сразу.

И это тоже было новым.

Раньше между ними почти всё время стояли слова. Острые, нужные, спасительные.

Сейчас можно было молчать.

У старой сливы Элеонора остановилась.

— Я думала, — сказала она тихо, — что когда всё закончится, я почувствую облегчение. Просто облегчение. А чувствую… странно.

— Как?

Она задумалась.

— Как будто мне снова двадцать, и при этом впервые за всю жизнь сорок. И оба возраста спорят, что со всем этим делать.

Натаниэль улыбнулся.

— Мне нравится это объяснение.

— А мне — нет.

— Почему?

— Потому что я взрослая женщина. Мне положено быть разумной.

— Вы и есть разумная.

Она посмотрела на него.

— Я только что призналась вам в чувствах и почти не жалею. Это уже вызывает вопросы.

— Почти?

— Не зазнавайтесь.

Он остановился ближе.

— Я и не собирался.

— Лжёте.

— Да.

Она улыбнулась.

И на этот раз, когда он её поцеловал, сама потянулась навстречу.

Мягко.

Спокойно.

Без спешки.

Без нужды что-то немедленно доказать.

Так, как бывает между людьми, которые слишком долго жили в броне и вдруг поняли, что им впервые не хочется в ней спать.

Его ладонь лежала у неё на спине. Её пальцы — у него в волосах. Воздух пах яблонями, землёй и тёплой древесиной дома.

Она отстранилась первой, только чтобы положить голову ему на плечо.

И осталась так.

Не прячась.

Не объясняя.

Просто потому, что это было правильно.

— Вот теперь, — сказала она тихо, — я, кажется, действительно дома.

Он обнял её крепче.

— Да.

Пауза.

— Натаниэль?

— Мм?

— Если ты когда-нибудь решишь стать самодовольным, я тебя предупреждала.

Он тихо рассмеялся.

— А если я решу остаться?

Она подняла голову.

Посмотрела на него.

Прямо.

Без страха.

— Тогда останься.

И, наверное, именно в этой простой фразе было больше любви, чем во всём, что она когда-либо слышала от мужчин раньше.

Потому что здесь не было красивого обещания.

Только выбор.