Книга Не на ту напали, страница 92 – Людмила Вовченко

Осталась женщина.

Уставшая иногда.

Раздражительная нередко.

Саркастичная почти всегда.

Но — живая.

Она спустилась вниз.

Дом пах хлебом, дымом, свежим маслом и чем-то яблочным. На кухне уже шло движение. Фиби стояла у стола и резала зелень с таким видом, будто у неё личная вражда ко всему, что растёт. Клара сидела на широком подоконнике, поджав под себя ногу, жевала кусок хлеба и что-то быстро записывала в тетрадь. Том возился у буфета, а Джеб снаружи кричал кому-то насчёт бочки.

— Доброе утро, — сказала Элеонора.

Фиби кивнула, не отрываясь от ножа.

— Для кого как.

Клара подняла голову и расплылась в улыбке.

— А-а, вот и наша землевладелица. Поздравляю, ты проспала самый интересный скандал утра.

Элеонора села за стол.

— Очень надеюсь, что вы с Фиби снова делили территорию.

— Хуже, — сказала Клара трагическим голосом. — Ко мне приехал пакет из города.

— И это скандал?

— Если внутри статья о тебе на две колонки — да.

Элеонора протянула руку.

Клара выдержала паузу, как актриса, которая знает цену своему выходу, и передала сложенный лист.

Чернила уже подсохли, но ещё пахли типографией. Бумага была грубоватой, газетной. Заголовок занимал почти половину полосы.

«Ферма у побережья: как одна наследница превратила скандал в хозяйство».

Элеонора невольно подняла брови.

— Скромно.

— Я старалась, — ответила Клара, сияя.

— Ты врёшь даже с утра. Ты наслаждалась.

— Да. Но красиво.

Элеонора читала молча.

Клара писала хорошо. Стерва. Очень хорошо.

Не сопливо, не назидательно, не как благочестивая дурочка, случайно дорвавшаяся до печатного станка. Живо. С болью там, где нужно. С юмором там, где иначе было бы липко. Со злостью ровно в той дозе, в какой правда не становится криком.

Там было о доме.

О бегстве.

О том, что наследство — это не подарок, а тяжёлая работа.

О ферме, где «снова научились стучать молотки и смеяться за ужином».

О женщинах, которых недооценивают ровно до того момента, пока они не начинают распоряжаться деньгами, землёй и собственной судьбой.

О приюте — аккуратно, без дешёвой жалости, но с такой ясностью, что у Элеоноры даже кольнуло в груди.

И о ней.

Не как о жертве.

Не как о прекрасной мученице.

А как о женщине, которая, по выражению Клары, «смотрит на проблемы так, будто они сами виноваты, что попались ей на дороге».

Элеонора опустила газету и посмотрела на подругу.

— Ты это серьёзно напечатала?

— Конечно.

— Меня теперь будут бояться.

— Я на это надеялась.

Фиби хмыкнула.

— И правильно. Пользы будет больше.

Том, красный до ушей, признался:

— Я уже прочитал кусок… там про чай очень смешно.

Фиби резко повернулась к нему.

— Что там про чай?

Клара невинно подняла глаза к потолку.

— Ничего особенно ужасного. Всего лишь культурно зафиксировано, что в начале этой истории чай в доме был тяжёлой трагедией.

— Дай сюда, — потребовала Фиби.

Клара, хохоча, отдала газету.

Элеонора тем временем налила себе ещё чаю и посмотрела в окно. Во дворе уже стояли две новые бочки, на сарае чернели свежие доски, а у яблонь кто-то поставил подпорки. Всё это пока было ещё немного кривоватым, неидеальным, но живым. Уже не руины, а процесс.

— Он приедет к обеду, — как бы между прочим сказала Клара.

Элеонора медленно поставила чашку.

— Кто?

— Какая ты сегодня искренняя. Конечно, Натаниэль.