Книга Не на ту напали, страница 16 – Людмила Вовченко

Он резко отвернулся к камину. Ника увидела, как напряглись мышцы на его шее под воротником рубашки. Красивые мужчины ужасно не любят, когда их не боятся. А он привык, что эта — прежняя, Элеонора — его боялась. Значит, контраст его сейчас одновременно злил и сбивал.

Свекровь между тем смотрела на Нику не мигая.

— Ты стала очень язвительной после удара.

— Возможно, у меня сотрясение и резко улучшился характер.

— Не шути.

— А вы не врите, — ответила Ника.

Тон у неё был всё таким же спокойным. Именно это и действовало. Она хорошо знала по опыту: крик — это подарок для таких людей. Они умеют отвечать на истерику. А вот на спокойствие — хуже.

Свекровь наконец слегка наклонила голову.

— Чего ты хочешь?

Вот. Уже лучше.

— Сначала? Правды. Потом — чаю. Потом, вероятно, покоя. Но с первым пунктом у нас особенно плохо.

— Ты не в том положении, чтобы требовать.

— А вы не в том положении, чтобы меня учить вежливости после того, как ваш сын распускает руки.

— Он поставил тебя на место.

— О, так это у вас семейная педагогика. Боже, как трогательно. А если я не усвою материал, он меня ремнём? Или вы предпочитаете что-то более изысканное — например, столкнуть с лестницы ещё раз?

На этот раз свекровь медленно втянула воздух носом. Её взгляд стал острее. Она была опаснее сына — именно потому, что не теряла самообладания. Муж мог ударить, если его зацепить. Эта могла улыбнуться, договорить фразу и потом тихо отравить человеку целый год жизни.

Ника это понимала и, вопреки разуму, чувствовала почти азарт.

— Ты говоришь вещи, о которых пожалеешь, — сказала свекровь.

— Я уже была замужем за одним самоуверенным красавчиком, — отозвалась Ника. — Теперь у меня иммунитет.

Она сама не ожидала, что скажет это вслух. Но удержаться не смогла. Муж нахмурился, не поняв. Свекровь, конечно, тоже. И именно это принесло Нике короткое, почти детское удовольствие.

— О чём ты?

— Ни о чём. Просто сравнила пейзаж.

Марта вернулась прежде, чем кто-то успел продолжить. На подносе дрожали чашка, чайник, молочник и маленькая тарелка с сухим печеньем. Ника почти растрогалась: даже в аду женщины всё равно приносят чай.

— Сюда, — сказала она.

Марта поставила поднос на низкий столик рядом.

Чай пах бергамотом, крепко заваренным листом и немного — дымом от камина. Ника взяла чашку. Рука слегка дрогнула, но она удержала. Глоток обжёг губы. Зато тёплая горечь сразу чуть прояснила голову.

— Спасибо, — сказала она Марте.

Та так растерялась от благодарности, что едва не уронила ложечку.

Свекровь всё это видела. И Ника поняла, что каждое её «спасибо», каждое «сядьте», каждое обращение к прислуге будет здесь тоже политикой. Ничего. Она умела жить в системах, где всё — политика.

— Итак, — сказала она, поставив чашку. — Вернёмся к бумаге.

Свекровь на секунду застыла.

Муж медленно повернул голову.

Вот и попала.

Ника внутренне отметила: Хорошо. Даже очень хорошо.

— К какой бумаге? — слишком ровно спросила свекровь.

— Той самой, которую я не подписала до падения, — ответила Ника. — Или вы думали, что служанки глухие?

Марта побелела так, будто её сейчас саму собирались уронить с лестницы.

Муж резко сказал:

— Марта, выйди вон.

Ника не повысила голос.

— Осталась.

Девушка замерла посреди комнаты, беспомощно переводя взгляд с одного на другого.