Книга Невеста с придурью, страница 98 – Людмила Вовченко

Но всё теперь было иначе.

Отец — Этьен Даммар — всё ещё казался крепким человеком, привыкшим держать руки на деньгах, поводьях и людях. Но теперь в нём было больше седины, чем она помнила, а плечи опустились на самую малость — настолько, что чужой не заметил бы, а дочь увидела сразу. На нём был хороший дорожный плащ тёмного сукна, сапоги в глине по щиколотку, меховой ворот сдвинут набок. Мать — Агнесса — как и раньше, прямая, строгая, аккуратная до обиды. Только лицо стало суше. И морщины у рта глубже. Плат тёмно-синий, перчатки на руках, глаза — цепкие, тревожные, стыдливо-гордые одновременно.

Оба они увидели её — и замерли.

Не потому, что не узнали.

Потому, что узнали.

И не узнали.

Анна стояла на крыльце, опираясь рукой о перила. На ней была тёплая домашняя юбка цвета сухой вишни, поверх — тёмный жилет из мягкой кожи с меховой отделкой у горла и рукавов, волосы убраны не по-девичьи, а по-хозяйски — красиво, но так, чтобы работать не мешали. Ни грязи, ни злобной растрёпанности, ни того нарочитого небрежения собой, которым прежняя Анна пыталась колоть мир из-за собственной обиды.

Она спустилась сама.

Спокойно.

Не торопясь.

По двору пахло талой водой, кожей, дымом и хлебом. За спиной был её дом. Её люди. Её работа. Всё то, чего у неё не было тогда, когда они вытаскивали её, как неудобный свёрток, из телеги.

— Отец. Мать, — сказала она ровно.

Агнесса раскрыла губы первой.

Но слов не нашла.

Этьен снял перчатку. Снова надел.

И только потом хрипло выговорил:

— Анна.

Вот и всё.

Ни “дочь”. Ни “дитя”. Ни “господи, ты ли это”. Просто имя. Тяжёлое от всего, что в нём было.

Беатриса спустилась следом и остановилась рядом с невесткой.

— Раз уж вы приехали, — сказала она сухо, — входите. Стоять столбами на дворе — занятие для чужих. А я, как ни странно, больше не считаю вас совсем чужими.

Агнесса заметно вздрогнула от этого “больше не считаю”. Этьен же перевёл взгляд с Беатрисы на дочь, потом на Рено, который стоял чуть сзади, но настолько явно рядом с Анной, что даже слепой понял бы, на чьей он стороне.

Отец прочистил горло.

— Мы… получили письмо.

— Я помню, что умею писать, — сказала Беатриса. — Входите уже.

Горница встретила гостей жаром, запахом хлеба, кожи и темно-золотым светом от огня и свечей. После сырой дороги это тепло било в лицо почти физически. Агнесса вошла первой и невольно огляделась — быстро, но жадно. Этьен медленнее. И оба тут же увидели то, что невозможно было не увидеть.

Дом жил.

Не выживал.

Не дотягивал до следующей зимы.

А жил.

На лавке у стены лежали готовые изделия — не кучей, а аккуратно, как товар, а не тряпьё. На столе — чистая скатерть, но без глупой роскоши. У очага сохли связки трав и детский меховой капюшон. У окна на подоконнике стояла глиняная чашка с ранней зеленью — Алис вырастила её на пробу, чтобы потом высаживать ближе к теплу. Под стеной — новые короба. На крюке — мужская куртка прекрасной выделки. И над всем этим не висела усталость разрухи.

Анна видела, как мать замечает каждую мелочь. Видела, как её взгляд цепляется за хорошую работу, за ткань, за порядок, за отсутствие той пошлой суетливой роскоши, которой так часто пытаются прикрыть нищету.

— Садитесь, — сказала Беатриса. — Алис, не стой. Неси горячее.

Алис, уже не шарахающаяся от каждого взгляда, поставила перед гостями миски с похлёбкой и хлеб. И именно это — не торжественная встреча, не чинные речи, а нормальный приём усталых людей в доме, где умеют кормить и держать спину — почему-то добило Агнессу сильнее всего.